Евгений Онегин: Потусторонний

Дверь открылась, и на пороге стоял Евгений. Восемь утра. Ровно. Минута в минуту, словно он сверялся с часами, которых у него отродясь не водилось. Я прислонился к косяку, скрестил руки на груди и, не дав ему произнести ни слова, сказал: — Соли нет. Он моргнул. Потом прыснул, сдавленно, явно от неожиданности, а не от того, что понял шутку. В его глазах мелькнуло что-то похожее на весёлое недоумение, и я вдруг подумал, что вижу это выражение впервые. Обычно он или иронизировал, или скучал, или пугал меня до чёртиков. — Прости, что? — он всё ещё пытался вернуть лицу серьёзность. — Соль, — повторил я с невозмутимым видом. — Кончилась. Так что если ты планировал завтракать, придётся без неё. Он фыркнул снова и покачал головой, словно не верил, что я способен шутить на эту тему после всего, что случилось. — Я могу войти? — Тебе когда-то нужно было разрешение? Он прошёл в дом, и я закрыл за ним дверь. За чаем, — на этот раз нормальным, чёрным, потому что даже у меня совесть проснулась, — Евгений сидел напротив и выглядел почти как прежде. Бледный, правда, всё ещё бледный, и двигался осторожно, берёг правое плечо. Но взгляд был ясным, а голос — твёрдым. — Я договорился с Советом, — произнёс он, отставляя чашку. — Они хотят познакомиться с тобой. Я приведу тебя. Я чуть не поперхнулся чаем. — Познакомиться? С Советом? Тем самым? Который управляет всеми этими… — я неопределённо повёл рукой, не зная, как назвать то, во что я оказался втянут, — …потусторонними делами? — Тем самым. — Зачем? — Ты — Идеальный Сосуд, — сказал он так, словно это всё объясняло. — Ты редок. Ценен. И, как мы уже выяснили, на тебя охотятся. Совет должен знать тебя в лицо. Хотя бы некоторые его члены. Мне это не понравилось. Совсем не понравилось. Я не хотел, чтобы меня знали в лицо. Я вообще хотел бы, чтобы меня никто не знал, ни в лицо, ни заочно. Чтобы я тихо-мирно разобрался с помолвкой, привёл в порядок имение, может быть, даже написал пару сносных стихов (вряд ли), и всё. Но нет. Теперь у меня в перспективе визит в тайное вампирское правительство. Евгений заметил моё выражение лица. Он вообще стал замечать его куда чаще, чем раньше, и это одновременно радовало и напрягало. — Встреча будет не раньше чем через пару недель, — поспешил добавить он. — Тебе не нужно ехать прямо сейчас. И это не допрос. Скорее… представление. Со стороны Совета будет всего трое: Анна, Дмитрий Вертинский и Лавров. — Анна, Вертинский и Лавров, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Звучит как начало анекдота. Заходят как-то в таверну три Стража… Евгений не засмеялся. Он смотрел на меня серьёзно, и в его взгляде было что-то, отчего мне стало неуютно. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо. — Я буду рядом. Я кивнул, хотя внутри у меня всё сжалось. Рядом. Он будет рядом. Странно, но именно эти слова пугали меня сейчас больше, чем все вампиры вместе взятые.

***

Я закрыл дверь за Евгением, выдохнул и поднялся в свою комнату. В доме было тихо: прислуга занималась своими делами, и никто не тревожил меня. Я остановился у зеркала и медленно, одну за другой, принялся расстёгивать пуговицы сюртука. Ткань скользнула с плеч, упала на пол. За ней последовала рубашка, пояс, брюки. Я не спешил. Когда последняя деталь одежды оказалась на полу, я подошёл ближе к зеркалу и замер. Из отражения на меня смотрел Владимир Ленский. Обнажённый. Бледный, тонкий, почти прозрачный в утреннем свете. Плечи — узкие, но изящные. Ключицы выступают слишком остро, как у девушки. Талия узкая, бёдра — почти мальчишеские. Кожа — белая, без единого изъяна, словно фарфор. Рыжие волосы, распущенные по плечам, спадали до поясницы. И глаза. Фиолетовые, неестественные. Я провёл ладонью по стеклу, очерчивая контур своего отражения. Потом опустил руку и коснулся собственного тела. Пальцы скользнули по ключицам, по рёбрам, которые проступали под кожей слишком отчётливо. Задержались на животе — плоском, но совершенно лишённом рельефа. Ни намёка на мышцы. Ни грамма силы. Только хрупкость. Утончённая, почти музейная. Я привык к этому телу. Пожалуй, даже свыкся с его странной, нездешней красотой. Но сейчас, глядя на себя в зеркало, я видел не красоту. Я видел слабость. До неприличия. До злости. Этой ночью меня пытались убить. Если бы не Евгений, я был бы мёртв. И что я мог сделать? Ничего. Абсолютно ничего. Даже убежать не сумел бы — дыхание перехватило бы на первом же шаге. Я опустил руку и выпрямился. Смотрел в свои собственные глаза в отражении и чувствовал, как внутри закипает что-то холодное и твёрдое. Решимость. С этого дня я возвращаю спорт в свою жизнь. Не завтра. Не «когда-нибудь». Сегодня. Сейчас. У меня есть две недели до встречи с Советом. Две недели — не так уж много. Но если каждый день, методично, без жалости к себе, заниматься хотя бы по часу — что-то изменится. Тело станет чуть крепче. Дыхание — чуть глубже. Руки — чуть сильнее. Этого мало, чтобы выстоять против вампира, но достаточно, чтобы почувствовать себя хоть на шаг ближе к человеку, который способен защитить себя сам. Я отвернулся от зеркала и начал одеваться. На этот раз в простую, свободную одежду, в которой можно двигаться. Никаких сюртуков. Никакого бархата. Только лёгкая рубашка и штаны. Пора начинать.

***

Первые дни были адом. Настоящим, без преувеличений. Моё тело, привыкшее к перу, книжкам и неспешным прогулкам по саду, решительно отказывалось понимать, зачем его подвергают такому насилию. После первой же попытки отжаться от пола руки дрожали так, что я не мог удержать чашку. Чашку! Я, человек, который в прошлой жизни жал восемьдесят килограммов, теперь не мог поднять чашку. Это было унизительно до зубовного скрежета. Но я был слишком упрям, чтобы сдаться. Даже когда мышцы ныли, даже когда лёгкие горели, даже когда каждое движение отзывалось болью в нетренированных суставах, я продолжал. Ибо знал: если остановлюсь сейчас, то не начну уже никогда. Слуги реагировали по-разному. Марфа Егоровна, застав меня в гостиной за какой-то немыслимой позой (кажется, это называлось «планка»), перекрестилась и вышла, плотно прикрыв дверь. Я слышал, как она бормочет что-то про «нечистую силу» и «в мать пошёл, весь в породу». Глаша краснела и испарялась, едва завидев меня без сюртука. Тимофей поинтересовался, не готовлюсь ли я к войне. Я ответил, что да, готовлюсь. К войне с самим собой. Он понял по-своему и с тех пор смотрел на меня с ещё большим обожанием. Но тяжелее всего было то, что я занимался один. Без тренера, без напарника, без никого, кто мог бы поправить технику или просто сказать: «Давай, ещё раз». Я вспоминал всё, что знал из прошлой жизни, но знаний было мало, а тело — чужое, непослушное, — жило по своим законам. Я злился. Я уставал. Я почти готов был бросить. И вот тогда, в один из таких моментов, когда я, красный и взмокший, пытался сделать очередное отжимание и мысленно проклинал всё на свете, дверь открылась. Без стука, без предупреждения. На пороге стоял Александр. Он замер. Его взгляд скользнул по моей взъерошенной голове, по рубашке, прилипшей к спине, по ковру, на котором я валялся в позе, далёкой от аристократической. — Володя, — произнёс он медленно, и в его голосе смешались удивление, тревога и что-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия. — Это что? Я перевернулся на спину, тяжело дыша, и посмотрел на него снизу вверх. Кажется, я улыбался. Или скалился. Со стороны было не разобрать. — Здравствуй, Саша. А я как раз хотел попросить тебя о помощи. — О какой помощи? — спросил Александр, всё ещё стоя в дверях. Вид у него был настороженный, как у человека, который уже понял, что сейчас его втянут во что-то сомнительное, но ещё надеется, что ошибается. Я сел на полу, скрестив ноги, и с энтузиазмом принялся рассказывать. Слова лились потоком. Я, кажется, даже не замечал, как быстро говорю. Я перечислял всё: отжимания, подтягивания, бег, упражнения с собственным весом, возможно, даже фехтование, если удастся найти учителя, и обязательно верховая езда, и плавание, когда потеплеет, и… — Нет. Я осёкся на полуслове. — Что «нет»? — Я не буду тебе помогать, — голос Александра звучал глухо, почти мёртво. — Прости. Я не могу. Он развернулся и сделал шаг к двери. Я вскочил на ноги быстрее, чем сам от себя ожидал. — Саша, подожди! Он остановился, но не обернулся. Его спина была напряжена, плечи сведены, и я вдруг понял: ему тяжело. Не просто неудобно или неловко — по-настоящему тяжело. Я видел это по тому, как он сжимал кулаки, как желваки ходили на скулах. Но я не мог отступить. Не сейчас. — Саша, я… — я осёкся, подбирая слова. — Я не справлюсь один. Ты сам видел. Я слабый, как котёнок. Нет, хуже. Как слепой котёнок. Я даже отжаться нормально не могу, хотя в прошлой жизни… — я прикусил язык, но было поздно. К счастью, Александр не обратил внимания на оговорку. — Пожалуйста. Ты единственный, кто может помочь. Я не прошу тебя делать это вечно. Просто начни. Просто покажи, как правильно. Я не хочу быть слабым. Я не могу быть слабым. Не после того, что случилось. Я выдохнул. Монолог вышел длинным, сбивчивым, почти жалким. Я ненавидел просить. Ненавидел быть в роли слабого. Но сейчас у меня не было другого выхода. Александр медленно повернулся. В его карих глазах читалась целая буря: тревога, боль, что-то похожее на страх. Он смотрел на меня, растрёпанного, взмокшего, с дрожащими от усталости руками, и молчал. А потом произнёс, тихо, почти обречённо: — Чёрт с тобой, Володя. Я моргнул. — Ты… согласен? — Я согласен, — он провёл ладонью по лицу и вздохнул. — Но тренироваться в гостиной мы не будем. Паркет попортишь, люстру заденешь. Идём. Он развернулся и направился к выходу. Я поспешил за ним, всё ещё не веря своему счастью. — Куда мы? — Под открытое небо, — бросил он через плечо. — Там и места больше, и свидетелей меньше. Не хватало ещё, чтобы твоя экономка меня прокляла за то, что я тебя угробил. Я усмехнулся. Мы вышли в сад. Утро было прохладным, но солнце уже начинало пригревать землю. Где-то в кустах щебетали птицы, и лёгкий ветер шевелил листву старых лип. Александр снял сюртук, аккуратно повесил его на ветку и повернулся ко мне. — Начнём с малого. Разминка. Если ты потянешь мышцу в первый же день, я за себя не ручаюсь. Я кивнул и приготовился слушать. Кажется, моя война с самим собой только что обрела первого союзника. И, чёрт возьми, это был лучший союзник, о котором я мог мечтать. Саша оказался беспощадным тренером. — Ещё пять, — говорил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Пять. Я сказал — пять, а не четыре. Четыре ты сделал криво. Считаем заново. Давай. И я делал. Мышцы горели, лёгкие разрывались, перед глазами плыли круги, а он стоял надо мной, скрестив руки на груди, и отсчитывал каждое повторение с невозмутимостью армейского сержанта. — Два. Три. Спину ровнее. Четыре. Пятки от земли не отрывай. Пять. Хорошо. А теперь ещё три. — Ты же сказал — пять! — хрипел я, чувствуя, как руки подкашиваются. — Я передумал. Шесть. Давай. К концу первого дня тренировок с Александром я возненавидел его. К концу третьего — зауважал. К концу недели — понял, что без него я бы бросил всё на второй день. Вспоминалось мне смутно, — из обрывков разговоров, из намёков Остапа, из того, как Саша держался и двигался, — что он, кажется, был военным. Или готовился им стать. Или его семья имела к армии прямое отношение. Я так и не выяснил точно, а спросить напрямую значило бы выдать себя. Но его методы говорили сами за себя. Дисциплина. Система. Режим. Он не показывал упражнения. Он выстраивал их в последовательность, чередовал нагрузку и отдых, заставлял меня вести дневник тренировок (тетрадь в кожаном переплёте, которую он принёс лично и велел заполнять каждый вечер). Это было ещё большим адом, чем мои одиночные попытки. Но теперь у этого ада появилась структура. А у меня — цель. И, чёрт возьми, я был благодарен Саше за каждую секунду этой пытки. Даже когда он заставлял меня бегать кругами по саду, пока я не начинал хватать ртом воздух и проклинать тот день, когда согласился на это. Даже когда он поправлял мою стойку, касаясь плеча или спины, и от этих прикосновений у меня по коже бежали предательские мурашки. Даже когда он смотрел на меня слишком долго, слишком пристально, и я делал вид, что не замечаю. — Ещё один круг, — сказал он, когда я, пошатываясь, остановился, уперев руки в колени. — И на сегодня всё. — Ты… — я сделал судорожный вдох, — …ты садист, Белозёров. — Знаю, — он чуть заметно улыбнулся. — Беги. И я побежал. Потому что теперь у меня было направление. Потому что теперь у меня был тренер. Потому что через полторы недели мне предстояло встретиться с Советом. И, кто знает, может быть, эти несколько лишних отжиманий спасут мне жизнь. Или хотя бы позволят встретить опасность стоя, а не лёжа.

***

Мы с Александром завершили очередную тренировку и решили размяться конной прогулкой. За полторы недели тело уже не ощущалось таким чужим: мышцы налились лёгкой силой, движения стали увереннее. Саша даже похвалил меня, что случалось редко. Мы ехали по просёлочной дороге, когда из-за поворота показался вороной жеребец. На нём сидел Евгений. Я узнал его осанку раньше, чем разглядел лицо. Узнал и внутренне напрягся. Он приблизился, натянул поводья, и я увидел его улыбку. Не обычную, а другую, куда более редкую: радостную, почти мальчишескую. Он действительно был рад меня видеть. В отличие от меня. Нет, я не был не рад. Просто… всё, что случилось, всё ещё висело между нами невысказанным грузом, и я не знал, как вести себя с ним теперь. Друг? Страж? Спаситель? Вампир? Он остановил коня рядом со мной, и между нами немедленно возникла самая странная атмосфера. Напряжение особого рода, какое бывает у двух людей, владеющих общим секретом. Евгений посмотрел на меня определённым образом, и я ответил ему почти незаметным кивком. Мы обменялись парой фраз, звучавших для постороннего уха совершенно невинно, но наполненных скрытым смыслом. Он спрашивал о моём самочувствии — я отвечал, что в порядке. Я спрашивал о его плече — он отвечал, что заживает. Но под этими словами проходил другой, беззвучный диалог. Александр замер чуть поодаль. Я физически ощутил, как он напрягся в седле: его спина выпрямилась, пальцы сжали поводья крепче. Он смотрел на нас, и в его взгляде читалось глубокое, тщательно скрываемое раздражение. Он не понимал. Не мог понять. Для него Онегин был просто столичным повесой, непонятно почему околачивающимся в нашей глуши. Саша считал, что лишний здесь — Евгений, и только он. А я стоял между ними, чувствуя себя то ли мостом, то ли канатом, который двое тянут в разные стороны, и не знал, что сказать. Евгений, кажется, заметил напряжение Александра. Он чуть склонил голову набок, перевёл взгляд на Сашу, потом снова на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на усмешку. Или на то и другое сразу. — Не буду вам мешать, — произнёс он и развернул коня. Через минуту он исчез за поворотом. Атмосфера осталась. И Александр, судя по его лицу, всё ещё считал, что лишним здесь был только Онегин. Я же думал о том, что когда-нибудь мне придётся объяснить ему правду. Но не сегодня. Сегодня — только тренировка.

***

За два дня до назначенной встречи с Советом Александру пришлось уехать в город по делам. Что-то связанное с поставками зерна и какими-то бумагами, которые требовали его личного присутствия. Он извинялся так, словно оставлял меня на поле боя без оружия. Я заверил его, что не брошу тренировки, и даже почти не соврал. Так я оказался в саду один. Точнее, почти один. Тимофей, который уже несколько дней с завистью наблюдал за нашими занятиями, сам напросился стать мне партнёром для фехтования. Я не смог отказать, слишком уж горели у него глаза. — Только аккуратно, — предупредил я, протягивая ему деревянную рапиру. — Это учебное оружие, а не метла. — Я понял, барин! — он схватил рапиру с таким восторгом, словно ему вручили ключи от города. Мы встали в стойку. Я показывал ему базовые движения, он повторял. Сначала неуклюже, потом всё более уверенно. Мальчишка оказался способным: быстрым, ловким, с хорошей реакцией. Через полчаса мы уже обменивались ударами почти всерьёз. Я даже вспотел, и это было приятное, заслуженное тепло в мышцах. А потом из-за кустов, как чёрт из табакерки, появился Евгений. Я не слышал его шагов. Тимофей — тем более. Мальчишка как раз замахивался для очередного выпада и, заметив боковым зрением тёмную фигуру, с перепугу не остановил движение. Деревянная рапира понеслась прямо в грудь Онегина. Я успел только открыть рот. Евгений двигался с нечеловеческой скоростью. Я не увидел, как он схватил палку. Просто она вдруг замерла в его руке, перехваченная за середину, а сам он стоял, даже не сбив дыхания. Тимофей застыл с открытым ртом и вытаращенными глазами. — Ой, — выдавил он наконец. — Ой, — согласился Евгений, возвращая ему рапиру. Тимофей, осознав, что только что едва не зарубил гостя, принялся извиняться с таким пылом, словно это был по меньшей мере генерал-губернатор. Он кланялся, бормотал что-то про «не хотел», «случайно», «бес попутал», и в его голосе было столько паники, что любой бы поверил. Но я стоял и смотрел на них обоих. И не мог понять. Тимофей — мальчишка, который когда-то метнул аконит в Онегина с точностью артиллериста. Который теперь «случайно» чуть не проткнул его деревянной рапирой. И который сейчас рассыпался в извинениях с таким видом, словно действительно перепугался до смерти. А Евгений, — вампир, способный двигаться быстрее человеческого глаза, — поймал удар голой рукой и теперь стоял с выражением лёгкой скуки, будто ничего не произошло. Кто из них играет? Кто искренен? Тимофей действительно случайно пытается убить Онегина уже второй раз, или это какая-то хитрая игра, смысла которой я не понимаю? А Онегин — он действительно прощает мальчишку или делает вид, а сам что-то подозревает? — Тимофей, — сказал я наконец, — иди пока. Мы продолжим позже. Он поклонился, бросил на Онегина быстрый, почти неуловимый взгляд и испарился за кустами. Я остался с Евгением вдвоём. — Ты снова чуть не пострадал от рук моего оруженосца, — заметил я. — Это становится традицией. — Похоже на то, — он отряхнул ладони. — У тебя очень… преданные слуги. Я прищурился. В его голосе мне послышалось что-то похожее на иронию, но с оттенком уважения. — Ты знаешь о Тимофее что-то, чего не знаю я? — Я знаю, что он дважды пытался меня убить, — ответил Евгений. — И оба раза это выглядело как случайность. Учитывая, что я — Страж, а ты — Идеальный Сосуд, это заставляет задуматься. — О чём? — О том, что твой оруженосец, возможно, не так прост, как кажется. Я посмотрел ему вслед, — точнее, вслед тому месту, где только что скрылся Тимофей, — и вдруг подумал: а что, если Евгений прав? Что, если этот мальчишка с метлой и горящими глазами — вовсе не просто преданный слуга? Что, если он — чей-то агент? Или кто-то ещё? Но почему-то я не позволил этой мысли развиться дальше. — Ладно, — сказал я, откладывая рапиру. — Ты пришёл просто так или по делу? Евгений помолчал, потом улыбнулся. — Вообще-то по делу. Через два дня — Совет. Я хотел убедиться, что ты готов. Я вздохнул. Готов ли я? К встрече с четырьмя вампирами? Конечно, я был готов. Настолько, насколько можно быть готовым к такому. Я уже собирался вернуться к упражнениям, когда в голове что-то щёлкнуло. Вопрос, который вертелся на языке последние дни, наконец вырвался наружу: — Кстати, ты куда пропал? Я тебя почти две недели не видел. Первый раз встретились только на той прогулке с Александром. Евгений замер. На его лице мелькнуло что-то неуловимое. Тень усталости, промелькнувшая и исчезнувшая. Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, словно решал, говорить или нет. — Был в городе. — В городе? — я приподнял бровь. — И что же такого важного в городе, что ты бросил меня на растерзание возможным упырям? Я ожидал, что он отшутится в своей обычной манере. Скажет что-нибудь про «неотложные дела» или «столичную скуку». Но он не отшутился. — У нас было два трупа. Улыбка сползла с моего лица. Он произнёс это абсолютно серьёзно. В его голосе не было ни лени, ни скуки, ни привычной насмешки. Только усталость. Глубокая, застарелая усталость человека, который видел слишком много. — Два трупа, — повторил я. — Люди? — Люди. Обоим чуть за двадцать. Он и она. Разные сословия, разные концы города. Но оба убиты Потусторонними. Я молчал. В голове шумело. Два человека. Кто-то напал на них, как на меня той ночью в лесу. Только рядом с ними не оказалось Стража. — Отступники? — спросил я тихо. — Да. Или кто-то из диких, без метки, — Евгений провёл ладонью по лицу, и я вдруг заметил, каким уставшим он выглядит. Не раненным, нет. Измотанным до предела. — Мы пока не знаем точно. Совет собирает информацию. Именно поэтому встреча с тобой так важна. Ты — Идеальный Сосуд. Ты — цель. Если Отступники активизировались, мы должны знать почему. Я кивнул. Мысль о том, что я — цель, больше не вызывала истерики. Только холодное, спокойное осознание. Я в игре. Хочу я того или нет. — Два трупа, — повторил я снова, уже тише. — А я мог быть третьим. — Ты мог быть третьим, — подтвердил Евгений. — Но не стал. И я сделаю всё, чтобы не стал. Мы стояли в саду, под старыми липами, и солнце, пробивающееся сквозь листву, рисовало на земле золотые пятна. В кустах щебетали птицы. В доме Марфа Егоровна, наверное, уже накрывала обед. Всё было как обычно.