С тяжёлым сердцем

Вот уже который день над всем Фонтейном повисли небывало чёрные тучи. Они давили своей тяжестью каждого, кто осмеливался поднять голову в надежде увидеть пробивающийся луч света, да что уж там, хотя бы проблеск голубого неба. За последние дни осадков выпало больше, чем за весь год, что странно даже для самого дождливого королевства Тейвата. Слухи про приближающееся пророчество захватили уста всех его жителей и заголовки газет. «Этот день настал!», «Угроза пришла оттуда, откуда не ждали?», «Небеса решили излить слезы жертв деяний человеческих!» Но ничего из опасений людей не имело общего с правдой. Сегодня тучи не обрушили ни одной капли дождя на землю. Они немы и неподвижны, и из-за своего безмолвия казались куда более угрожающими, нежели когда шёл беспрерывный ливень с раскатами грома. Но самая тёмная, самая угрюмая туча из всех нависла над головой Верховного судьи, чей монотонный голос, лишённый привычной всем твёрдости, озвучил приговор Оратрис.       — В соответствии с решением Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь, госпожа Джой Ренуар признана… виновной. Вслед за приговором по обычаю должен был последовать звонкий голос Архонта, призывающий жандармов увести приговорённую. Но за весь процесс заседания она не произнесла ни слова, как и сейчас зал утонул в затянувшейся тишине. Сочувствующий взгляд Фурины от самого начала и до конца был прикован не к девушке, с которой судьба обошлась не более жестоко, чем со многими побывавшими на том месте, где сейчас сидела она, а к тому, кто вопреки собственным страданиям был вынужден поставить последнюю точку в её несправедливой судьбе.       — Уведите, — тем же бесцветным голосом приказал Нёвиллет, и, как по команде, шёпот зрителей заполнил помещение. Джой неотрывно смотрела на него, когда к ней приближались жандармы. Её взгляд был ощутим настолько ясно, как если бы обрел незримые руки, которые тянулись к его шее или пролезали внутрь, дабы переворошить там всё, до чего можно дотянуться, и лишний раз убедить Нёвиллета, что его человеческая оболочка ничто иное, как наказание за неведомые грехи прошлого воплощения. То, что происходило внутри него в эту минуту, не поддавалось никаким сравнениям, это чувство не с чем сравнить, оно было до омерзения чуждым. Нечто инородное, неправильное засело в груди Нёвиллета, и это хотелось вырвать оттуда с корнем, возможно, даже не пожалев собственного сердца. Лишь бы избавиться, очиститься и забыть на века, что Оно когда-то было его частью. Нёвиллет размышлял, имей он иную плоть, приближенную к могущественным сородичам, оставалось бы его сердце настолько же уязвимым для этой боли? Скорее всего, он бы изначально не испытал тех, бесспорно, удивительно прекрасных и в то же время болезненных, запретных всеми правилами и убеждениями чувств. К человеку… Она смотрела на него, когда её взяли за руки и повели прочь. Ей не причинят боли, уверял себя Нёвиллет, и уверенность в этом споткнулась вместе с девушкой, когда её грубо вытолкнули вперёд, приняв пристальный взгляд на судью за неподчинение. Нёвиллет вдруг несдержанно встал со своего судейского кресла, тем самым обратив на себя внимание людей, и крепко сжал рукоять трости. Чтобы не потерять лицо, он направился вниз с балкона, что означало «суд окончен». Это был последний шанс встретиться с её глазами и снова утонуть в их синеве, в этот раз они заставят в ней захлебнуться. Последний шанс увидеть в глазах Джой откровение, которое опровергнет все обвинения и очистит её доброе имя, которое за последние месяцы Нёвиллет произносил больше любых других слов. Но тогда он усомнится во многом, в чем был убежден и во что свято верил, в том числе и в себе. Именно поэтому его глаза остались опущены до самого конца, а в мыслях собственный мёртвый голос повторял приговор, выдвинутый Оратрис: «Джой Ренуар виновна». Его Джой… виновна.

***

Джой хорошо помнила тот солнечный день, в который её забрали у сказочных существ, словно это было вчера, хотя до того момента остальные воспоминания оставались размыты. Она могла вспомнить только то, что ей было очень страшно и что одинокая ночь казалась холоднее дыхания приближающейся смерти. Маленький ребёнок, в которого совсем недавно вдохнули жизнь, не должен знать о таких вещах, но тогда Джой сама провела эту устрашающую даже для взрослого параллель. В детской голове зарождались мысли человека на последнем издыхании, а в глазах, чей долг бросать на всё невинные и любопытные взгляды, появилось осмысление реальности жестокого мира. На этом воспоминание, похожее на ужасный сон, подходит к черте, уже за которой девочку согревали и нежили заботливые объятия пушистого существа, чей рост не на много выше ребёнка, которого оно обнимало. По словам её семьи, Джой было года три или ближе к четырем, когда одна из мелюзин передала им её — тощую, маленькую и больную. Джой не знала ни своего точного возраста, ни дня рождения, ни тем более своих настоящих родителей. В детстве она размышляла о них и о причинах, за что её бросили, или, вернее, обрекли на смерть, поскольку, очевидно, они прекрасно понимали, что ребёнок не доживет до следующего утра на проклятом острове рядом с останками древнего чудовища. Хотя Теодор, её приемный отец, придерживался версии, что родители оставили дочь со знанием о месте обитания мелюзин и об их добром сердце, словно пустили младенца по реке, как в древних мифах: если судьба смилуется, то течение приведет дитя к спасению и дарует ему ещё одну звезду, самую яркую. Сам когда-то переживший предательство родных родителей, а затем и приемных, Теодор все ещё верил в лучшие качества людей. Сама Джой была убеждена, что ей не нужно повторять плачевный урок дважды, чтобы усвоить его, поэтому слабо воспринимала версию отца, как и реалист Жан, разделивший одну судьбу с братом, не поддерживал его во мнении. Как бы то ни было, сейчас едва ли личность родителей имела для Джой хотя бы малейшее значение, не теперь, когда она чувствовала, сколько любящих сердец отзывались на её собственное сердце. Это была её семья, немного странная, ни у кого не повернулся бы язык назвать её обычной, и всё же… они её семья. Двое мужчин, отличающихся друг от друга во всем, начиная с внешней оболочки, заканчивая характером, и мелюзины: скромная Мамер и заботливая Серин, нашедшая Джой и подарившая ей первые теплые объятия в самую холодную ночь.       — Джой, будь моим милым другом, посмотри на меня. Я хочу закончить твои глаза, пока солнце ещё не попрощалось с нами, иначе нам придется несколько дней ждать такого же чистого заката, — обратился к ней отец, смешивая белую и синюю краску на дощечке перед мольбертом. Тогда был её третий день рождения в кругу семьи или, правильней, день, когда Теодор впервые назвал её своей дочерью. Снова стояла солнечная погода, как и каждый год, словно бы ничто не имело права омрачить этот знаменательный для ребёнка день. Маленькие ладошки Джой на пару с мелюзиной вылепливали башню на незамысловатом замке из песка, в то время как морские волны нежно касались её розовых пят, не достигая хрупкого строения, и с шипением уходили обратно. Даже море в подарок заботилось о настроении девочки, впрочем, с трудом найдется то, что заставит её упасть духом. В том числе, когда Мамер случайно придавила одну из башен своей крупной, в отличие от человеческой, ладонью, Джой лишь досадно поджала губы и следом обрушила вторую недоделанную башню, пока Мамер не успела принести неловкие извинения, как это бывало обычно.       — Принцесса погибла! Принц вытащит из-под завалов её хладный труп, если от него что-то осталось. Поцелуй любви уже бессилен! — воскликнула она, обрушившись всем телом на песочный замок лицом вниз, и капризно помотала ногами, носками ударяясь о песок. — Какой ужас! Из-за мольберта показался неодобрительный взгляд Теодора, мысленно направленный на своего брата, от которого Джой переняла нездоровое воображение. Мамер замерла с виноватым выражением на лице, уже не первый раз за сегодня она портила старания своей подруги. Только недавно Теодор научил мелюзину держать тонкую кисть в своих больших руках, но от неуклюжести этот навык их ещё не избавил.       — Но вдруг она успела спрятаться? — виновато начала Мамер, осторожно склонившись над подрагивающими плечами подруги, и в испуге отскочила назад, когда Джой резко села на колени и протянула к ней руки.       — См-е-ерть! — страшным голосом закричала маленькая проказница и залилась смехом при виде подергивающихся от возмущения длинных ушей Мамер.       — Джой, прошу тебя, посиди смирно и обрати свой взгляд в мою сторону. Окажи мне эту услугу, и я тебя за неё отблагодарю, — как и всегда спокойным голосом обратился Теодор, пожалуй, даже слишком вежливым, к ребёнку, для которого в силу возраста пока что имело значение только слово «отблагодарю».       — Но просто сидеть так скучно! Уже несколько дней ты рисуешь только мои глаза, — заныла Джой и всё равно послушно села ровно, повернула голову в сторону отца и тяжело вздохнула.       — Погода была недружелюбна к нам последнюю неделю, — без лишних подробностей пояснил Теодор.       — Это же просто глаза… — пробубнила Джой, согнув ноги в коленях. — Зачем ждать у моря погоды из-за них?       — Глаза, моя дорогая, отражение нашей души и наших истинных чувств. Если захочешь узнать о человеке правду, ищи её в его глазах. Поэтому я хочу изобразить их как можно точнее, — ответил Теодор и, зависнув с кистью в пальцах, всмотрелся в необыкновенно синие глаза дочери, скучающе уставившиеся на морскую гладь. В этих глазах тонуло всё, на что был обращён их взгляд, только слабый луч заходящего солнца достигал поверхности и заставлял её сверкать. Море смотрело на море.       — Вот бы сейчас искупаться, — мечтательно вздохнула Джой, пропустив мимо ушей его слова.       — Ты снова отвлекаешься. Сядь ровно и поверни голову.       — Шея начинает болеть… — пожаловалась она.       — И не перестанет, если будешь упрямиться.       — Ты мучаешь меня.       — Терпение вознаграждается. Подумай пока о том, что хочешь у меня попросить. — Теодор окунул кончик кисти в перемешанную краску и обратился к мелюзине, которая всё это время косо поглядывала в сторону мольберта. — Мамер, желаешь помочь мне закончить с фоном?       — А можно? — уточнила она быстрее, чем было закончено предложение присоединиться. Теодор кивнул:       — Подойди, возьми вторую кисть, я смешаю для тебя краски.       — Нет, я сама! — Мамер неосторожно сорвалась с места, напрочь позабыв, что под её ногами разрушенный замок и, возможно, труп несчастной принцессы. — То есть… Можно мне самой их смешать?       — Разумеется. Огромные, горящие страстью к живописи глаза мелюзины заставили Теодора нежно улыбнуться. Мамер напоминала ему себя в детстве, когда он впервые взял кисточку в руки и сделал свой первый мазок на холсте, поражаясь, сколько в нём невысказанной красоты, которую можно раскрыть. Всего из одного мазка краски.       — Меня ни капли не удивит, если вдруг окажется, что главная причина, по которой на нашем берегу почти не водится рыба, это звонкий смех девчонки. Он атаковал меня в доме, как сирены двинулись на «Ясон», и отвлек от всего, чем я занимался!       — Жан! — два детских голоса, один из которых принадлежал мелюзине, воскликнули при виде мужчины в чёрных одеждах. Скрестив руки на груди, Жан неспешно спускался с зелёного склона к ним на берег. Мрачный, как тучи, и слишком уставший для того, чтобы пустить молнии. Джой долго привыкала к этому угрюмому, вспыльчивому мужчине, несмотря на то, что считала его семьей едва ли меньше, чем отца, может, если только совсем немного меньше. Сперва она боялась Жана, каждый раз шарахалась даже от его тени, пока не отыскала в нём мягкие места, на которые можно надавить. Он всего лишь желал тишины, уважения и отсутствия бестолковых вопросов, поэтому большинство людей рядом с ним зачастую молчали, даже если им было, что сказать. Если описывать Жана, то Джой подобрала бы животное, про которое читала в одной из книг, втихую стащенных с его полок: огромная хищная кошка с иссиза-черной блестящей шёрсткой, которая плавно и грозно ступала по земле. Она спокойна и сдержана перед своей добычей, каждый её шаг хорошо продуман, но если оступалась по чьей-то вине, приходила в неистовство.       — И вытолкнул тебя за борт. Весьма кстати, — сказал Теодор, не отвлекаясь от глаз дочери на картине. — Не наговаривай на Джой. Все мы знаем, почему здесь не водится рыба. — Он кивнул на останки чудовища, расположившиеся поперёк острова. — Мы могли начать жизнь в Пуассоне, но ты отказался от этой идеи. Там очень даже милые люди. Староста предлагал нам дом.       — Предпочту довольствоваться рыбой раз в неделю обществу милых людей, в чьём скудном лексиконе отсутствует словосочетание «личное пространство». Каждый там норовит сунуть нос в чужие дела!       — О, понимаю, — с долей иронии усмехнулся Теодор воспоминаниям брата о давнем визите в городок, попутно указывая Мамер, какую краску смешать для фона картины. — Взаимоотношения всех пуассонцев издавна выстроены на доверии, двери их домов открыты даже ночью. Таков уж их менталитет. Поэтому для них в новизну, когда вдруг кто-то решает надолго запереться в доме и намеренно игнорировать законы гостеприимства. Уверен, те дети всего-навсего переживали за тебя, когда…       — Когда нагло пролезли в мой дом, — скривившись, твердо закончил за брата Жан, давая понять, что не желал обсуждать тот случай, когда он жестоко, но, несомненно, заслуженно вышвырнул из дома двух самоуверенных мальчишек, возомнивших себя героями. — Так они меня отблагодарили за то, что я возился с их болячками.       — Когда нагло пролезли в твой дом, — благодушно согласился Теодор.       — Жан, он меня измучил! Джой за секунду долетела до Жана и пошатнула его на месте, крепко обхватив своими ручонками его худощавое тело. Она широко улыбнулась, задрала голову в районе его живота и встретила мрачный взгляд чёрных глаз, совершенно лишенных какого-либо блеска, будто вглядываешься вглубь бездны. И всё же Джой убеждала себя, что они смотрели с теплотой.       — Ты неусидчивый, вредный ребёнок, Джой, — безобидно произнес её отец, смирившись с тем, что ему придется заканчивать портрет дочери, руководствуясь памятью и чувствами.       — А вот ты бы просто превосходно вписалась в их кружок вредителей. Может, стоило оставить тебя там? — раздраженным голосом продолжил Жан, однако даже не дернулся, чтобы скинуть с себя «эту малявку». Бесполезное занятие.       — Если честно, не очень хочется. Взрослые слишком странные, постоянно трогали меня за щёки, а мальчишки глупые… — ответила Джой, сморщив маленький носик.       — Хоть кто-то здесь разделяет мое мнение, — смягчив тон, хмыкнул Жан.       — Мне там тоже не особо нравится, — робко поддержала Мамер, отвлёкшись от куста на картине, не уверенная, может ли касаться этот разговор и её. — Недавно я рисовала там, хотела изобразить вид нашего берега с той стороны, и несколько маленьких людей начали дергать меня за хвост. Было очень неприятно…       — Прекрасно! Слышал, Тео? Мальчишки глупые, а Мамер неприятно! Более неопровержимых аргументов не найдешь. Теодор отложил кисть, с тяжелым вздохом повернулся к своей семье и какое-то время смотрел на них, словно любовался своей лучшей картиной, вдруг чудесным образом ожившей. И вскоре его губы медленно расползлись в улыбке, которую подхватила скромная Мамер, а следом даже суровый Жан, пока все трое не были сбиты с ног налётом Джой, чей звонкий смех снова разнесся по округе. Это была её семья. Всё, что было у рёбенка, и всё, что ей было нужно. Но внезапно болезненный кашель обрушился на их идиллию, как гром среди ясного неба, и кровь брызнула на незавершенную картину их счастливой жизни. Словно из воздуха позади отца появился вытянутый ящик с бархатными подушками и обрамлением из белых роз. Бездыханное тело упало на его дно.       — Тео!       — Папа!

***

Жадно и глубоко вздохнув, будто раздувая сплющенные легкие, Джой резко распахнула глаза, встретила над собой уже алеющее небо и учащённо задышала, всё ещё объятая страхом маленькой девочки. Сердце билось где-то в горле, в ушах звенело. Снова этот кошмарный сон, сознание будто предавало её и издевалось над ней, когда позволяло окунуться в самые яркие воспоминания из жизни, а затем жестоко забирало их, заменяя главными страхами. Но пока что это только страхи. Она всё ещё на пляже, одна, никто не кашляет кровью и не вопит от ужаса. Слегка беспокойные к вечеру волны достигали её босых носок, лоб взмок, и песчинки неприятно прилипали к нему. Только когда Джой села и попыталась отогнать сонную пелену с глаз, почувствовала скользящие по щекам капли. Сколько бы её не мучил этот кошмар, ещё ни разу Джой не просыпалась со слезами на глазах. Не верится. Дала слабину перед иллюзиями. Какое-то нелепое предательство самой себя. Со стороны Джой почувствовала чьё-то присутствие. Должно быть, Мамер наконец вернулась со своими холстами. Надолго же она задержалась. Но, повернув голову, вместо больших холстов, почти полностью закрывающих невысокое тело мелюзины, и торчащих из-за них длинных зелёных ушей, Джой встретила глаза, подобные сверкающей на солнце поверхности кристального озёра, бескрайнему небу и одновременно тёмным глубинам моря. И эти глаза смотрели на неё неотрывно и с таким же неприкрытым интересом. Джой потребовалось какое-то время для того, чтобы прийти в себя и узнать за этими глазами того, кого меньше всего ожидала увидеть, пожалуй, в одном из самых безлюдных мест Фонтейна. Верховный судья вдруг слабо кивнул, словно бы приносил извинения за потревоженное уединение, развернулся и ушел в обратную сторону, постепенно расплываясь перед глазами Джой. Как наваждение. Что это только что было? Она плюхнулась обратно на песок, раскинув в стороны руки. «Наверно, я всё еще сплю…»