Изгои должны держаться вместе, верно?

Весна, 1922 год. Мир ещё не оправился от мировой войны, а страны-победители, в частности Франция и Великобритания, вовсю требуют репараций от стран-проигравших. Вот и сейчас в Генуе все собрались ради одного: денег. Официальная цель конференции в этом уютном итальянском городке — «экономическое восстановление Центральной и Восточной Европы», но на деле большинство присутствующих здесь волновало положение лишь одной страны — РСФСР. Юноша только недавно вышел на мировую арену, однако проблем у него уже было по горло. Мало того что ему пришлось восстанавливать земли после кровопролитной Гражданской войны, так ещё и надо было налаживать отношения с буржуазными державами, которые даже за государство его не считали. РСФСР вёл себя крайне сдержанно, расхаживая по большому конференц-залу и пожимая руки влиятельным людям в пиджаках и галстуках, тем не менее в глубине души у него буквально всё сжималось. Как-никак это была первая международная встреча в его жизни, и он хотел извлечь из неё максимум пользы. Переговоры шли тяжело. Соединённое Королевство упорно настаивал на выплате долгов страны, которой уже пять лет как нет на карте мира. — Итак, поскольку вы, Mr. Soviet Russia, являетесь единственным преемником Российской империи и Временного правительства, вы обязаны выплатить долг в размере 18,5 миллиарда золотых рублей. В обмен на это мы гарантируем признать вас полноправным членом мирового сообщества. — Я и другие союзные республики готовы обсуждать вопрос о компенсациях бывшим иностранным собственникам при условии предоставления кредитов. Однако к вашему сведению, уважаемый Великобритания, большевики никогда не объявляли себя наследниками царизма. — Советская Республика нахмурил брови. — И раз уж мы заговорили о компенсациях, как насчёт того, чтобы Антанта выплатила нам 39 миллиардов золотых рублей за интервенцию и экономическую блокаду во время Гражданской войны. После этих слов в зале повисла тишина. Прошло несколько минут, прежде чем РСФСР наскучило данное мероприятие. Он собирался было улетать в Москву, как вдруг увидел девушку. Она стояла рядом со странами Антанты, скрестив руки спереди, её тусклые серые глаза пристально смотрели вдаль. — Веймар! — Советская Россия незаметно подошёл к знакомой. — Очень рад вас здесь видеть. — А? — девушка обернулась. — О, guten Tag, Herr RSFSR. Вижу, ваши переговоры с Францией и Великобританией прошли неудачно. — К сожалению. А как насчёт вас? Решён ли вопрос о ваших репарациях? — Увы, но нет. Франция чуть ли не угрожала военным вторжением, если я не выплачу ей долг в установленный срок. Иногда мне хочется, чтобы эта мадам не была на стороне победителей. Переговоры без её участия были бы гораздо проще, — пробормотала немка. — Кажется, у нас схожие проблемы, — вздохнул русский, глядя на тройку победителей, которые что-то бурно обсуждали между собой, не замечая ничего вокруг. — Похоже на то, — кивнула Германия. — Знаете что, Fräulein Deutschland, — внезапно глаза Республики Советов засияли. — Я всё думал, что наши дипломатические отношения могли бы пойти дальше, чем тот договор от шестого мая прошлого года. Не желаете ли вы встретиться с глазу на глаз и обсудить этот вопрос? — Конечно, почему бы и нет. — шатенка на мгновение замолчала, потом вполголоса добавила. — Но... Антанта. Никто из них, даже США, не должен узнать об этом. Обещайте, что сделаете всё возможное, чтобы сохранить нашу встречу в тайне. — Разумеется, всё в ваших интересах. И так, спустя шесть дней после начала Генуэзской конференции, они поехали в славный город Рапалло. Несмотря на маленькое население и площадь, сюда уже съезжались представители высшей аристократии, дипломаты, а также видные литераторы. Пару лет назад в Рапалло урегулировали территориальные споры Италия и Королевство сербов, хорватов и словенцев. Теперь же это место стало точкой пересечения двух совершенно разных миров — Советской России и Веймарской республики. По существу говоря, переговоры об урегулировании имевшихся спорных вопросов начались ещё в Берлине в январе-феврале, поэтому им было легко найти общий язык. Рапалло встретил их запахом цитрусовых и солёным ветром. Здесь не было ни надменных взглядов Антанты, ни тяжёлого дыхания прошлой войны — только бирюзовые волны, разбивающиеся о камни набережной. — Знаете, я всегда думал, что дипломатия должна выглядеть иначе, — РСФСР расстегнул ворот гимнастёрки, позволяя себе вдохнуть полной грудью. — Кабинетные интриги, протоколы… А тут — море и никаких свидетелей. Веймар улыбнулась, впервые за долгие месяцы. Её пальцы сжали край шали — подарок ещё кайзеровских времён, единственное, что она позволила себе сохранить в память об отце. — Это потому что мы отвержены обществом, Herr Sowjetrussland. Нам некуда спешить. Они шли вдоль берега, оставляя следы на влажном песке. Вдали маячили силуэты итальянских рыбаков, но те даже не взглянули в их сторону. Переговоры начались в маленькой вилле, арендованной советской делегацией. Столы были завалены картами, черновиками статей соглашения, бутылками недопитого вина. — Отказ от взаимных претензий… Военное сотрудничество… Торговые льготы, — Германия пробежалась глазами по тексту, и её голос дрогнул. — Вы понимаете, что это значит? Если Антанта узнает… — Они не узнают, — РСФСР положил руку поверх её пальцев, прижимая документ к столу. Его глаза горели тем же огнем, который когда-то превратил багряные листья октября в революцию. — Мы будем осторожны. Но нам нужен этот шанс — и вам, и мне. Она замерла. Его ладонь была шершавой от трудовых мозолей, тёплой, как лето в Баварии, которого она не видела с 1914-го. — Хорошо, — прошептала она. — Подпишем. Перо скользнуло по бумаге, оставляя росчерки. В этот момент где-то в Генуе Франция в ярости ломала веер, а Британия хмурил брови, чувствуя, что игра идёт не в их пользу. Вечером они снова вышли к морю. Теперь Веймар смеялась, рассказывая о безумных планах архитекторов из Баухауса, а РСФСР слушал, куря папиросу за папиросой. — Вы странная, — вдруг сказал он. — Вас ломают репарации, в вас стреляют свои же фрайкоры… а вы мечтаете о новых зданиях. — Мечтать — единственное, что мне осталось, — она подняла камень и швырнула его в воду. Круги расходились по тёмной глади, сливаясь с отражением луны. — Знаете, я иногда думаю: если бы мы встретились раньше… Он не дал договорить. — Не надо. “Если бы” — самое бесполезное слово в истории. Но когда она отвернулась, он всё же позволил себе на мгновение представить этот мир. Тот, где нет Версаля, где её экономика не задыхается от долгов, а его — не скована блокадой. Где они — просто два человека на пустом пляже. Они расставались на рассвете. — До встречи в Москве, — сказал он, помогая ей подняться в вагон. — До встречи, — она поправила шляпу, но вдруг резко обернулась: А если… если у меня не получится? Если они… РСФСР стиснул зубы. Он знал, о чём она: о коричневых рубашках, марширующих по Мюнхену, о яде, который уже разливается по её венам. — Держитесь, — только и смог выговорить он. Поезд тронулся. Через окно она махнула ему рукой — совсем как тогда, в Генуе, но теперь в её глазах было меньше страха. Он стоял на перроне, пока состав не скрылся из виду.

***

Связь между ними крепла, Советская Республика поставлял сырьё: нефть, зерно, древесину. Германия — технологии, машины, инженеров. Заводы на Урале, где ещё недавно гремели выстрелы Гражданской войны, теперь оживали благодаря немецкому оборудованию. В ответ Германия получала то, чего ей отчаянно не хватало — возможность обходить унизительные условия Версальского договора. На дворе уже был 1925 год. Самолёты ревели над аэродромом Липецка, будто стальные птицы, рвущие небо на части. Веймар, закутанная в шинель с поднятым воротником, наблюдала, как немецкие лётчики в советской форме отрабатывают пикирование. — Фрау Веймар, вам нельзя здесь находиться! — шепотом шипел сопровождающий. — Я просто хочу посмотреть, на что идут мои деньги, — ответила она, не отводя глаз от Ju-20, собранного по чертежам, тайно переправленным в Москву. В дверях ангара стоял он — уже не РСФСР, а СССР, в кожаном реглане, с лицом, огрубевшим от ветра. — Нравится? — спросил он, когда она подошла. — Это… незаконно, — она сжала кулаки, но губы дрогнули в улыбке. — Зато эффективно. Ваши пилоты научатся бомбить Париж, а мои — строить заводы. Справедливый обмен. Она рассмеялась, а потом вдруг замерла: — А если нас раскроют? СССР затянулся папиросой, выпустив дым в холодный воздух: — Тогда скажем, что это — любовь к авиации.

***

Но ни одна история не живёт в вакууме. Великая депрессия охватила мир. Германия погрузилась в экономический хаос. Веймар всё чаще приходила на встречи уставшей, растерянной, с отчаянной дрожью в голосе. Её квартира пахла шнапсом и порохом. На стене афиша «Метрополиса», на рояле — недописанная партитура, в углу — свежая дыра от пули. — Вы всё ещё верите в это? — СССР тыкал пальцем в газету, где кричали заголовки о «красной угрозе». — Я верю в выборы, — Веймар налила ему шнапс, рука не дрогнула. — Социал-демократы, коммунисты… даже ваш Коминтерн — всё лучше, чем эти… За окном загремели барабаны. Он неожиданно взял её за запястье: — Бегите. Пока можете. — Куда? — она отдернула руку. — Меня уже везде считают предательницей: Антанта — за Рапалло, свои — за то, что не повесила вас на первом фонаре. Они пили молча, под треск пластинки с Бетховеном.

***

Рейхстаг горел, улицы орали «Зиг хайль!», а она лежала у себя дома, сжимая в руках пожелтевший экземпляр Рапалльского договора. Единственное, что она смогла прошептать было: «Wenn nur…» Тем временем в Москву пришёл конверт с гербом Рейхсканцелярии. Письмо пахло её духами — лавандой и чернилами. «Дорогой товарищ, Я больше не могу. Рейхстаг — клоунада. Они разорвали Версаль. Вы были правы. Простите за слабость. Если вспомните меня — поднимите тост за “Юнкерс”, что мы строили в Липецке. Пусть он хоть что-то даст вам против них. Ваша В.Р.» СССР сжёг письмо в пепельнице. На столе лежала разведсводка: «НСДАП побеждает на выборах. Военные заводы в Филях готовы к эвакуации».

***

— А если бы мы тогда, в 1922-м, уехали вместе? — голос Веймарской республики в воспоминаниях Страны Советов всегда звучал мелодично, с ноткой иронии. — В Швейцарию, например. — Разводили бы коров и читали Маркса под ёлкой? — он фыркал, но в кармане теребил билет на поезд Цюрих–Вена, купленный втайне от Политбюро. — Нет. Просто жили.