Вымощена дорога в ад

Oh, sweet satin boy, I long for your touch

(О милый атласный мальчик, я жажду твоих касании)

To break down the toy you love so much

(Чтоб сломать игрушку, что ты любишь так сильно)

Sweet satin boy, got to say goodbye

(Милый атласный мальчик, нужно попрощаться)

Even though it was coy, oh, how lucky am I?

(Даже если это было так застенчиво, разве я не удачлива?)

* * *

Просыпаться с кем-то давно стало чем-то забытым. Привыкший делить постель с одиночеством Чимин сначала напрягается, чувствуя спиной чьё-то тело, а на талии тяжёлую руку, но, вспомнив, с кем он, сонно проморгавшись, расслабляется, выдыхая. По вискам легко бьют последствия выпитых вчера двух бутылок вина и потерев ладонью лицо, переворачивается на другой бок. Как бы задетое эго ни пыталось спасти влюблённое сердце, все попытки вели к неудаче. Они разговаривали об их прошлом и настоящем, об их страхах и сожалениях, но самое главное — о чувствах и Чимин прекрасно понимал, что простил. Всё-таки простил, обида растаяла как снег на солнце, оставив после себя только лужу смиренности. И если сказать честно, он не испытывает угрызений совести и даже готов был бы пройти всё это заново лишь бы чувствовать себя вновь любимым тем самым человеком. Прибежал бы к нему по первому зову, по грустному, сожалеющему взгляду и ласковому «маленький танцор», чтобы быть рядом и попытаться всё исправить, дать им вторую жизнь. Ему даже в какой-то степени жаль себя. Как мало ему надо, чтобы закрыть глаза на то, что было. Взрослый мужчина, сделавший себе имя в мире творчества, прошедший через все круги ада на подъёме по карьерной лестнице, воспитавший в одиночку дочь под влиянием незабытых, неугасших чувств юности, сметает все свои плохие воспоминания. Нежно проводит пальцами по лёгкой щетине, контуру губ, круглому подбородку и поднимает взгляд, когда Юнги шевелится и прижимает его сильнее. На душе становится так тепло и больно одновременно, что на глаза выступают слёзы. Чимин шмыгает носом и зарывается лицом в чужую шею, путая ладонь в тёмных волосах. Он бы всё отдал, чтобы никогда не расставаться и вместе исполнить все цели и мечты, что у них были, чем видеться спустя столько лет. Юнги словно всё тот же Юнги, его любимый, что чуть ли на руках его не носил, но где-то на задворках сознания слышится тревожный звоночек. Чувства всё те же, чего нельзя сказать о доверии… Его мысли сбиваются негромкой трелью звонка и точно не его. Он притворяется спящим, когда Юнги шевелится, и, сонно кряхтя, тянется к своему телефону, не переставая обнимать его. — Доброе утро, Сумин, — говорит хрипло, мягко поглаживая по плечу, — Да, я… встретил вчера своего давнего близкого человека, сейчас у него. Да, я помню, я приеду, отправишь адрес сообщением. Хорошо, и тебе. Юнги шумно выдыхает, убирая телефон подальше, и прижимается щекой к чужой макушке. Чимин утопает в его тепле, вспоминая, как всё было раньше. — Я знаю, что ты не спишь. Тонкие губы сжимаются, пытаясь скрыть улыбку. Котёнком прижимается к мужчине теснее, довольно выдыхая. — Кто звонил? Жена, дочь, любовница? — Никто из них. — Кто такая Сумин? Юнги отвечает не сразу, только через пару секунд. — Коллега по работе. — Кстати, — Чимин слегка отстраняется, чтобы посмотреть в лицо Юнги, сонно приоткрывающего глаза, — Ты так и не рассказал ничего о своей жизни. Что было со мной за эти годы ты уже узнал вчера, а я о тебе — нет. Мин немного возится на месте, заводя руку за голову, и вздохнув, легко улыбается. Вид растрёпанной сном любви всей его жизни поселяет тепло в его груди, почти до слёз. Он неспеша убирает с лица напротив лезущие в зелёные глаза кончики светлых волос, нежно скользя кончиками пальцев от виска к подбородку. А Чимин не отталкивает, наоборот — ластится, прикрыв веки. — Я, кроме тебя, никого никогда не любил, — говорит правду, видя, как загорается взгляд любимого, — Всю свою жизнь я думал лишь о тебе. Чимин не знает, говорит ли это его преданное когда-то сердце или здравый рассудок, но поверить словам не может. Ложь — вот что первое всплывает в его голове. Но стал бы Юнги врать ему спустя столько лет после признания, осознания своих ошибок? Если, конечно, всё сказанное до было правдой. Взгляд скользит по безымянному пальцу правой руки, что всё так же гладит его лицо, и вспоминает, было ли кольцо на том же пальце другой руки. Но, как учит жизнь, мужчины не всегда носят доказательство брака, как и не всегда хранят верность, желая спрятать в кармане. Мужчинам в принципе ничего не мешает жить двойной жизнью в своё удовольствие, они мастера сидеть на двух стульях. Кто знает, не делает ли это Юнги. Раньше он ведь пытался. Доверять намного труднее, чем любить. — Ты избегаешь ответа, — с потерянной теплотой в голосе проговаривает Чимин, уводя лицо в сторону, чтобы отдалиться от ласковых, тёплых касаний, которые вдруг отдавали холодом, — Если у тебя кто-то есть, то стоило сказать об этом пораньше. Я не стану тем, с кем изменяют. — У меня никого нет, клянусь, — Юнги принимает сидячее положение, одной рукой упираясь в ковёр, другой пытаясь взять мужчину за руку, но тот лишь убирает её подальше, — Я ни с кем не делю постель, не шёл под венец, не воспитываю совместных детей. Я твой с тех пор, как полюбил тебя, маленький танцор. Слова, что затекают в уши Чимина, кажутся белым шумом. Он смотрит в любимые серые глаза, в искренность, что сочится сквозь них, и никак не может унять странную тревогу. — Почему тогда мне кажется, что ты лжёшь мне? — Я подвёл тебя в прошлом и каюсь в этом, не знаю, что мог бы сделать, чтобы восстановить твоё доверие ко мне, — вновь тянется, вновь пытается убедить с сомнением подпускающее к себе сердце, которое его не забыло, — У меня как был, так и есть только ты и никто больше. Эта наша встреча была спланирована судьбой, мы должны были увидеться вновь, чтобы, возможно, спасти наше прошлое будущее, пусть и с опозданием, — обнажает руку, подтягивая рукав водолазки, чтобы показать фенечку, что Чимин сплёл для него, когда они ещё были вместе. Когда они ещё были счастливы, — Чтобы всё исправить и снова любить друг друга, ведь за двадцать с лишним лет я любить тебя не переставал, а ты? Дышать становится трудней, в носу щиплет от желания заплакать от одного только вида почти выцветшей фенечки, которую он подарил на первую годовщину. Чимин так не любит быть размазнёй, какую сам раньше терпеть не мог, но сейчас держать себя в руках оказалось гораздо тяжелее, чем он думал. Да и сколько уже можно плакать по нему, чёрт возьми. — Люблю. Юнги облегчённо, нежно улыбается, подсаживаясь ближе. Касается осторожно волос, поглаживая, приглаживая, любуясь. — Я люблю тебя, мой маленький танцор, всем, что у меня есть, — говорит негромко, ловя взгляд любимого, — И готов сделать всё, что ты скажешь, лишь бы ты меня простил и позволил показать, что я больше уже не тот неуверенный парень. Я сделаю всё правильно. Пак буровит его задумчивым взглядом, словно раздумывая над тем, стоит ли давать им второй шанс, хоть и призрачный. Боль - явление временное, но разочарование — вечное. — Тогда пообещай мне, что если я узнаю, что ты что-то скрыл, то никогда больше не потревожишь меня. Сдержи слово. Тело Юнги покрывается лёгким холодком. По загривку бегут мурашки, пальцы неосознанно сжимаются. Он тяжело сглатывает, прежде чем сказать: — Клянусь, сдержу. Чимин верит. Чимин отчаянно хочет ему верить. Мин с любовью целует лоб своего маленького танцора, и прижимается своим лбом к месту поцелуя, прикрыв глаза. Чимин разделяет его нежность, осторожно поглаживая кончиками пальцев по центру чужой ладони, играючи потираясь кончиком своего носа с его, как они делали когда-то давно. Покидать Чимина даже ненадолго оказалось неприятно. Страх, что Юнги вернётся в эту квартиру к своему мужчине, а его там не окажется, будто его здесь и не было, колотит в грудной клетке, но Юнги выдыхает для успокоения. Он всё исправит, он сделает всё так, как должен был ещё в той маленькой квартире два десятка лет назад. Должно быть небеса услышали его молитвы, раз дали шанс им встретиться, понять, что ничего не забыто, что сердца всё ещё бьются друг для другу. И он не собирается терять свой, уверен, последний шанс на счастье с ним. Светлое чувство — надежда — окрыляет, растягивая губы в улыбке. Слушая рассказ о том, как сложилась жизнь его маленького танцора после их расставания, как не смог больше никого полюбить, как в одиночестве растил дочь, как ему было больно, когда в тот день он не пришёл на вокзал, Юнги никак не мог избавиться от противного ощущения, словно кошки скребли рёбра. Его любимые зелёные глаза уже не блестели как раньше, но оставались всё такими же красивыми. Мин хотел рассказать о том, почему он не пришёл на вокзал, точнее, не успел, но услышав мирное дыхание в миг погрузившейся тишине, понял — его мужчина уснул. Чимина всегда клонило в сон из-за алкоголя, пусть они не выпили и одной бутылки, едва осилив половину. И он решил отложить описание истории со своей стороны на чуть позже, у них ещё будет время, когда вновь будут вместе. Он позовёт его на ужин, расскажет о том, как жил все эти годы, может даже сможет познакомиться с дочерью Чимина. Но сперва ему надо закончить пару дел. Телефонный звонок вырывает его из мыслей. Он проводит пальцем по экрану и в наушнике раздаётся голос. — Отец, здравствуйте, как вы? Юнги тепло улыбается, сворачивая на перекрестке налево. Светофор позади мигает красным. — Здравствуй, без пяти минут муж, всё хорошо, как сам? Как невестка? — Отлично! — радостный мужской голос вызывает по отечески тёплые чувства, — Хотел узнать не пойдёте ли со мной на примерку костюма. — Конечно, сына, я уже на полпути к тебе. — Спасибо, отец! Юнги тихо посмеивается, чуть притормаживая на поворотах. — Не за что, жди. Звонок заканчивается и мужчина выдыхает, останавливаясь на светофоре. Взгляд скользит по машинам вокруг, на видеорегистратор, прилепленный на лобовое стекло, и на руку на руле. Фенечка на руке, несмотря на проверку временем, держалась всё так же крепко и возвращала его к мыслям о маленьком танцоре. Он никогда не переставал о нём думать, мечтая извиниться, загладить вину и попытаться вернуть отношения, но заглушая боль в алкоголе, совсем растерял всю свою смелость. Совесть кричала, что он переступил черту, что он сам всё испортил и ему лучше не попадаться на глаза Чимину, который отдавал всего себя. И он спрятался как самый настоящий трус, игнорируя звонки и сообщения, заливая душу самопоеданием. Намджун был абсолютно прав на его счёт, прорычав ему в лицо во время драки, что он не достоин Чимина. Он был слишком слаб тогда увидеть как любовь всей его жизни уходит от него, как на любимых зелёных глазах наворачивались слёзы, причиной которых был сам. И он никогда не думал, что столкнуться с ним вот так случайно когда-либо будет возможно. Может, судьба даёт ему ещё один шанс. Элитный магазин мужской одежды встретил его лёгким ароматом мускуса. Дальше стойки регистрации небольшой коридор переходил в просторное помещение в тёмно-коричневых и бежевых тонах. Манекены стоят у окон и рядом с нишей у зеркал и трёх раздевалок. На полках и небольших рейлалах развешаны костюмы разных цветов и размеров. На небольшом диванчике полубоком, оперевшись локтем об спинку сидел парень в очках, что-то быстро печатающий в своём телефоне, но заметив чужое присутствие, поднял голову и улыбнулся. — Отец. Юнги раскрывает объятия с лёгкой улыбкой и обнимает парня, слегка покачиваясь, когда тот стискивает его в своих руках. Сколько бы лет ему не было, он всё равно остаётся маленьким мальчиком. — Уже успел что-то выбрать? Мунхи устало садится обратно на диван, откладывая телефон недалеко, и укладывает голову на спинку, прикрыв глаза. Юнги присаживается рядом, поправляя на себе кофту, откидывается назад. — Я перемерил почти всё, но ничего подходящего не нашёл, — смотрит в потолок, а после переводит взгляд на мужчину, — У меня внутри всё так трепещет от предстоящей свадьбы. Хочу, чтобы всё прошло идеально, чтобы для нас с Дойо этот день запомнился на всю жизнь. Да и сегодняшний вечер, где вы с мамой познакомитесь с отцом Дойо… Ты когда-нибудь испытывал что-то такое? Юнги безобидно хмыкает, тяжело вздыхая. Мысли будят воспоминания, живущие глубоко в голове, что так и не стёрлись со временем. Как и чувства, которыми насквозь пропиталось сердце. — Когда-то давно, в юности, я мечтал вместе с любовью всей моей жизни о нашей свадьбе, — глаза с грустью смотрят на движущие машины за окном, пока Мунхи поворачивается к нему, внимательно слушая, — Планировали, как купим дом с небольшим огородом, собаками и попугаем, и удочерим девочку. — Удочерить? — растерялся парень, — Почему? — Потому что мужчины не могут рожать, Мунхи, — выдал как на духу Юнги то, что скрывал годами, и встретив во взгляде сына удивление, усмехнулся, — Да, твой отец полюбил парня и любит его до сих пор. Жених смотрит в пол, переваривая услышанное. Он никогда не осмеливался спросить о прошлом отца, не хотел и считал невежливым лезть в чужое личное дело. Знал, что его мать сошлась с ним не от вселенской любви, но Юнги был для него примером настоящего мужчины, уважаемого семьянина и лучшего отца, и никогда бы не подумал, что тот любил представителя своего пола. Это не вызывает отвращения, но шокирует — однозначно. Знает ли мама об этом? — И..почему вы..не вместе? — несмело спросил, неуверенный стоит ли продолжать эту тему, но Юнги посмотрел на него с теплом и грустной улыбкой. — Потому что мы были слишком молоды чтобы уметь любить. Мы пытались спасти наши отношения, но именно этим и уничтожили их, — Мин замолкает, чувствуя, как сердце бьётся сильно, словно понимая всё отчаяние, — Любовь не прощает двух вещей: трусости и предательства. И я всё испортил, наступив на эти две грабли.

* * *

And my friends said it isn't right to be scared

(Мои друзья говорили, что плохо бояться)

Every day of a love affair

(Каждый день из-за любви.)

Every breath feels like rarest air

(Каждый вздох — как последний глоток воздуха,)

When you're not sure if he wants to be there

(Когда ты не уверена, хочет ли он быть рядом…)

Следующие две недели проходили в гробовой тишине и ледяном одиночестве. Ещё никогда они не испытывали такую пустоту в груди, после утихших взрывных чувств, что разодрали грудную клетку в мясо. Словно тайфун, постоянно крутящийся на горизонте, снёс всё на своём пути без сожаления, оставляя после себя лишь обломки. И пострадавших он ранил так сильно, что никто из них не знал смогут ли они построить всё заново, а главное — хочет ли этого другой. На стене тикали часы, а в керамической серой кружке давно остыл кофе. За окном пасмурная погода не даёт слабым солнечным лучам проникнуть в спальню, где Чимин переворачивается на другой бок, скрючиваясь, превращаясь в маленький дрожащий комочек. Он лежит одетый на разворошённой постели, прижав ноги к груди, с закрытыми глазами. В этом доме нет больше ни смеха, ни скандалов, просто тишина и он никак не может понять что из этого хуже. Горячие слёзы под прикрытыми веками бегут по коже, впитываясь в наволочку, щипля от боли. Чимин сам не помнит когда вслух что-либо говорил, он почти забыл как звучит его голос. Как бы ему хотелось лучше забыть то, что случилось в соседней комнате — в ванной — ровно четырнадцать дней назад. Юнги нет дома столько же. Он ушёл в тот злосчастный день и так и не вернулся. Ни звонка, ни сообщения, ни одного визита домой или на работу. А Чимин ждал: писал, звонил, приходил на студию, но там только разводили руками и только Миёнг ядовито улыбалась, словно давала понять, что она знает где он, но не скажет. В конце концов, Чимин устал: от беготни в поисках любимого, от прочитанных, но так и не получившие ответа сообщений, от терзающего чувства тоски и боли от незнания как поступить — улететь за мечтой или остаться. Но время идёт и ему нужно было сделать выбор и он выбрал. Себя. И надеется, что поступил правильно. Он больше не чувствует себя на своём месте, будто находится за пределами своего тела, смотря на то, как боль стирает с него все краски. Он потерял не только Юнги, не только их отношения, но и себя самого — самое ценное, что есть у каждого человека. Все его планы и цели, даже мечтания, что связаны с ним, и сейчас у него не осталось ничего. Потерял всё, что делало из него его. Только один шанс, который или даст ему возродиться или уничтожит на корню. Если он больше не сможет танцевать, то пропадёт не только как танцор, но и как Чимин, как человек, которому больше нечего терять. Бессонные ночи, проведённые в слезах, привели его к сегодняшнему дню. К собранным чемоданам. Он поставил всё, что у него было на эти отношения, самое главное — своё сердце, и считал, что какие бы преграды не были на их пути, они никогда не откажутся от друг друга. Он столкнулся со всем, чего боялся: рукоприкладство, обман, холод, избегание, расставание, и у всего этого было лицо Юнги. Его Юнги, что грел его своим теплом и окрылял безусловной, невероятно-нежной и, несомненно, настоящей любовью. Его Юнги, который клялся, что этого никогда не случится. Телефон под боком Чимина вибрирует. Он достаёт его с замиранием сердца, шмыгая носом, но разочарованно поджимает дрожащие губы, выключая сработавший будильник. Время выходить. Открывает чат с Юнги и смотря на более десяток доставленных смс от себя дрожащими пальцами набирает последнее сообщение. «Я уезжаю на поезде через час. Прости меня за всё, что сказал и сделал не так. Я пытался как лучше. Прощай.» Прижимает телефон к груди, ощущая как щёки горят от надежды получить хоть один ответ. Хотя бы сейчас, когда он собирается навсегда уйти из его жизни так же, как и следы от пальцев на бледной шее. Полоскает кружку, ставит её в шкаф, вытирает руки об полотенце, которое после аккуратно сложит на краю круглого стола. Задвигает шторы в гостиной, выравнивает криво стоящее кресло, поправляет кровать. Он обувается, вытаскивает за порог небольшой серый чемодан с сумкой, и в последний раз оглянувшись, поджимает губы. Перед его глазами призраки прошлого показывают как они были счастливы. Об стены комнат тихо бьётся их счастливый смех, признание шёпотом, клятвы, первые повышенные тона. За два года в этой маленькой квартире словно прошла вся его жизнь, все их планы, мечты, чувства. Он положил всё, что у него было, в каждый укромный угол Ком застревает в горле и ему так трудно его проглотить. Чимин плачет на пороге дома, что был для них почти семейным очагом, полным радости и спокойствия, который сейчас больше походил на склеп. Холодный, в полумраке, потерявший уют. Дрожащие холодные руки вытирают капающий нос, крепко сжимая связку. Он делает слабый шаг в коридор, медленно, словно нехотя закрывает дверь, запирает её и звук щелчка вырывает из его груди громкий всхлип. Пальцы до боли стискивают ключи, упираясь побелевшими костяшками об железо, пока на белый кафель капают слёзы. Он не может поверить, что это действительно конец. Что всё закончится вот так. Он не хочет, не может, но должен. Так будет лучше для них обоих. Им больше нечего спасать. Он считает, что поступает правильно. Едва сумев себя успокоить, Чимин стучится к соседке, вытерев лицо и спрятав глаза под чёрной кепкой, здоровается, передавая ключи. На вопросы взволнованной бабушки с ломанной улыбкой отнекивается, уверяя, что просто простыл, от того и выглядит неважно, натягивает на лицо маску и попрощавшись, спускается на только что прибывшем лифте вниз. Его трясёт, когда он садится в такси. В голове туман, а на душе обжигающее волнение. Он то и дело поглядывает на экран телефона, в надежде увидит заветное сообщение, но проходит десять минут, двадцать, казалось бы целая вечность, но телефон молчит. Сжимает чёртов гаджет в руках чуть ли не до треска от мысли, неужели даже сейчас Юнги будет на него всё равно. Пусть они расстались на неприятной ноте, пусть сказали обидные слова, пусть кидались обвинениями ни в чём не разобравшись — но они ведь любят друг друга. Любили, по крайней мере. Чимин уж точно. Машина оставляет его перед входом на вокзал и Чимин рвано вздыхает. Ледяные пальцы сильнее сжимают ручку чемодана. Он проходит проверку в тумане, отвечая на вопросы, давая проверить свой груз и до последнего стоит перед своим вагоном, смотря то на телефон, то на вход вокзала. Пассажиры поднимаются один за другим, проводник проверяет документы, подсказывает куда идти, но он всё так же стоит так, будто готов сорваться с места, если Юнги придёт с минуты на минуту. «Прошу тебя, пожалуйста, — мысленно молит он, — Сейчас, хотя бы сейчас приди. Хотя бы попрощаться.» Но его нет. Проводник просит пройти и цветок надежды безжалостно оказывается растоптанным жестокой реальностью, при виде пустой платформы. Сердце разрывается, как и билет в руках женщины, желающей удачного пути. Чимин на негнущихся ногах поднимается по маленькой лестнице, проходит по коридору и садится в своё купе. Его тело вмиг ощущалось неописуемо тяжелым, плечи сгорбились, выпуская из рук телефон. Если так суждено закончиться их истории, то пусть, значит так надо. И плачет он, прижимая к груди маленькую полароидную фотографию сонного любимого, не в последний раз. Он отказался от Юнги, но никак не от любви к нему. Его ждёт новая жизнь, но уже без самого важного человека в его жизни. Его рана заживёт, воспоминания притупятся, а боль поутихнет, но не сейчас, не сегодня, не завтра. Когда-нибудь. Только в отличие от него, Юнги так и остался в своей тёмной яме. Провалившийся в запой, не вылезая из комнаты, которую ему выделил менеджер, после подписания договора. О содеянном он вспомнил не сразу, только после того, как бушевавшие эмоции поутихли под литрами алкоголя, которые ломкой напомнили об этом. И леденящий страх пробрал его до костей: сделанное в порыве гнева навсегда отрезало его от Чимина. Его маленького танцора… Время отматывается назад, острыми осколками воспоминаний давя на мозг, когда он принимает сидячее положение на диване, хватаясь за голову. Скандал на студии. Недопонимание. Ревность. Громкая ругань и обвинения. Его хватка на нежной шее. И пощёчина. Пальцы путаются в волосах, ероша их и оттягивая у корней с мучительным стоном. Юнги крепко зажмуривается, испытывая тошнотворную панику и сжигающую сердце злость. Качается вперёд назад, пытаясь дышать глубоко, пока на глаза наворачиваются слёзы. Что же он наделал? Что же он наделал, чёрт возьми! Под ногами будто дрожит земля или это дрожь заставляет его трястись. Чимин его не простит. Чимин наверняка ненавидит его. Ненавидит его. Ненавидит… Вспомнив про телефон, Юнги поднимается на трясущихся ногах с дивана, шатаясь, задевает журнальный столик коленом, кренится набок, опираясь об подлокотник. Перед глазами всё плывёт, содержимое желудка грозится вот-вот оказаться на засраном бежевом ковре. Крутя головой в поиске спотыкается об стеклянные бутылки из-под пива, коробок с засохшей лапши, кофты и расставленной по полу посудой. Он был почти две недели в компании тех, чьих лиц даже не помнит, которые приходят и уходят когда им вздумается. А под влиянием алкоголя и злости на Чимина он даже не думал их прогонять. Но сейчас ему не нужно ни спиртное, ни мутные люди, ни этот чёртов договор. Ему нужен его мальчик, Его маленький танцор. Телефон за последних процентах заряда находится среди мусора и чужих разбросанных вещей у шкафа на кухне на полу. На покрытом трещинами экране высвечивается время, сотни пропущенных и одно сообщение, пришедшее всего пару минут назад. Матерясь, царапая пальцы об трещины, снимая блокировку, садится на пол и сразу же оказывается в чате. Дрожащие пальцы медленно листают уже прочитанные сообщения, о которых он совсем не помнит. Пьяный туман стёр с его памяти почти всё, что происходило за эти дни. Он помнит только чувство собственной ничтожности, ярости и угрызения совести. А сейчас разрывается на части от боли, которой пропитаны слова Чимина в сообщениях. Их так много, что он буквально пробегается глазами. «Юнги, вернись домой, давай поговорим.» «Юнги, я знаю, что переборщил, мне очень очень жаль. Пожалуйста, вернись домой.» «Обещаю, я буду тише, больше никаких обвинений, никаких скандалов. Скажи мне, где ты? Я люблю тебя, Юнги, давай хотя бы раз поговорим.» «Неужели ты будешь так долго прятаться? Хватит избегать меня, мы же взрослые люди, давай хотя бы раз поступим по-взрослому!» «Любимый, пожалуйста, пожалуйста, вернись домой. Я не могу так больше…» «Пожалуйста, Юнги… Умоляю…» «Ты не можешь так со мной поступить…». Юнги забывает как дышать. Он перестаёт слышать что либо, кроме собственного сердцебиения, которое, кажется, вот-вот остановится. По спине скатывается холодный пот, а ладони сильнее сжимают телефон. Его мальчик искал его. Он надеялся, хотел их спасти, а он сделал только хуже, пропав со всех радаров. Юнги думал, что Чимин никогда не простит его, и не смог бы смотреть на то, как он собирает вещи, чтобы навсегда покинуть его. Поэтому Мин покинул его первым. Сбежал как трус, самый настоящий трус, и прятался. А его маленький танцор боролся, даже если безуспешно. Но Юнги кажется, что на миг, он умер, потому что последнее сообщение выбивает из него дух. «Я уезжаю на поезде через час. Прости меня за всё, что сказал и сделал не так. Я пытался как лучше. Прощай.» Неверие сковывает всё тело. Он продолжает смотреть в потухающий экран, думая не привиделось ли ему, но разрастающаяся дрожь страха подсказывает, что это правда. Юнги поднимается на ноги, теряет равновесие, спотыкается, падает, роняя телефон на пол. Руки тянутся к нему, судорожно пытаясь включить и набрать нужный номер, но он оказывается нещадно разбитым. Мин сжимает его в ладони, чувствуя как осколки экрана впиваются в кожу, и с злостным криком кидает в стену. Сметает всё на своём пути, разбивает журнальный столик, бросает в телевизор пепельницу, кидает об пол грязную посуду. Ярость распирает грудь, будто готова взорваться, и Юнги равно дышит, судорожно проводя ладонями по лицу, озираясь по сторонам. Паника не даёт здраво мыслить и он мечется, не зная за что хвататься, наступает на осколки, не замечая как по руке уже стекает кровь. Он размазывает её по щекам, а после и стенам, когда срывается с комнаты и в полутьме, не найдя своей обуви, выбегает с босыми ногами. Его не волнует ни его внешний вид, ни то, какие взгляды бросали на него прохожие, в голове барабанит только одна мысль: «Лишь бы успеть». Он не чувствует холода, спускаясь по лестнице, не дожидаясь лифта и попадает под дождь, когда оказывается на улице. Ищет глазами такси, бегает от одной машины к другой, стучась в окна, прося подвести, но водители только косятся, запирают двери, делают вид, что не слышат и не видят его. От злости Юнги бьёт по окну одной из них несколько раз и ломает боковое зеркало, но эмоции никуда не ушли. Паника росла, душила, накрывала крупной дрожью и в этот момент он видит черную машину, что остановилась по другую сторону дороги. С открытой дверью. Юнги не помнит что кричал ему в спину хозяин повреждённого авто, как добежал до нужной, как повернул оставленный там ключ зажигания, как нёсся по проезжей части, едва не задевая другие машины. Руки его намертво вцепились в руль, направляя на тот самый адрес. Он дрожит, но не от холода, а от страха. Последнее сообщение словно по воле судьбы пришло к нему за пару минут до того, как он проснулся, и открыло ему глаза, второе дыхание. Он должен их спасти. Он не может дать Чимину уйти. Юнги готов молить его на коленях, готов выполнить любой его приказ, любую прихоть, готов даже отрубить себе руку, которой ему навредил. Он пожалел о том, что сказал и сделал, он поедал себя этим сожалением не один день, считая, что быть подальше от Чимина лучше для них обоих, но снова ошибся. Они должны быть вместе, что бы не случилось, должны быть и будут. Он сделает для этого всё, что даже выше его сил. Чимин боролся за них, даже если надежды не было. Теперь настал его черёд. Иначе он без него не сможет, просто не сможет. Жизнь без него не жизнь. И убедился в этом за эти сраные две недели. Машина со скрёжетом запоздало тормозит, задевая бампер красной иномарки на парковке, и Юнги вылетает из неё, забегая в подъезд. В пятки, ледяные от холодных луж, впиваются мелкие камни, царапаются об грубые лестничные ступеньки, но он спешит наверх, перепрыгивая через две. Останавливается перед дверью квартиры с горящими лёгкими и сильным головокружением, но дёргает за ручку из раза в раз. Только она совсем не поддаётся. Заперта. Заперта… — Чимин! — голос хриплый, пропитанный запахом алкоголя, звучит с дрожью и жалко, — Чимин, открой! Это я! — он бьёт ладонями по железке, несколько раз нажимает на звонок, и снова дёргает ручку, которая в любой момент оторвётся, — Я здесь, Чимин, я пришёл! Прошу, открой! Открой! Руки безостановочно стучат по двери, тревожат звонок, но никто так и не отвечает ему. Юнги не верит, что мог опоздать. Это сообщение пришло к нему за пару минут до пробуждения, он доехал сюда со скоростью света, чтобы застать его дома. Он не мог опоздать. Не мог, блять! — Прости, пожалуйста, Чимин! — мольбы врезаются в железо, оставаясь безответными. Раненая рука оставляет на ней пугающие разводы крови, что никак не прекращает идти. — Прости меня, я всё понял! Я во всём виноват, я трус! Умоляю, прости, открой мне! Чимин! Удары об дверь становятся сильнее, стены и пол проносят лёгкую дрожь. Слёзы застилают глаза Юнги, который не чувствует ничего, кроме боли. Адской боли, которую ему не с чем сравнить. Которую, он уверен, Чимин испытывал тоже за две недели его молчания. К которой он привёл их сам. — Он уехал. Мин резко оборачивается, пугая тем самым и своим видом пожилую соседку, которая боязливо прикрыла свою дверь. — Он уехал около получаса назад. — сказала она негромко и собиралась закрыть дверь, как Юнги её остановил, подойдя ближе. — Стойте! А он ничего не говорил перед уходом? — Нет, только оставил ключи, которые я отдам хозяину квартиру. Больше ничего. Женщина уходит к себе едва договорив и Юнги в растерянности проводит испачканные в крови руками по лицу и волосам, а после бежит на улицу, запрыгивает машину. Игнорирует вышедшего к нему навстречу разъярённого владельца красной иномарки, закрывается в своей и выезжает из парковки, чуть его не задавив, и вновь летит на высокой скорости по дороге. Заведения и автобусные остановки, другие автомобили и красивые высотки мелькают в его окне, но он не видит ничего, только знает что должен ехать чтобы успеть. Пролетает на очередной красный, только опустевший пешеходный переход, чуть не врезается на поворотах в фонарный столб, но удерживает контроль. Юнги всё равно. Он всё на своём пути разрушит если надо будет, чтобы доехать вовремя. Полицейские мигалки отражаются в боковом зеркале, бликая на его лице. Мужской голос громко через рупор приказывает остановиться. Юнги не слышит, ему без разницы до всего, что не касается любви всей его жизни. Скорость прибавляется, а мир перед глазами двоится. Дрожащие ладони теряют хватку. Головная боль заставляет зажмуриться. Мигалки слепят. Он узнаёт улицы. Ему осталось совсем немного до вокзала. Он успеет, обязательно успеет. Дышать становится тяжелее. Тело перестаёт ощущаться своим. Пальцы слабеют, но из последних сил дёргают руль в сторону, желая оторваться от преследователей, но вместо этого врезается капотом во что-то. Шум. Звук железа, что тащится по асфальту. Разбитые окна, а в салоне, в мгновенно пришедшей тишине, тихое тиканье аварейки и рингтона звонка откуда-то со стороны. Больно, но вовсе не от ран. Лёжа на земле с разбитой головой, сломанными рёбрами и осколком стекла в боку, последней мыслью Юнги был Чимин. Его мальчик. Его маленький танцор, к которому он всё же не успел. В луже крови пачкается плетённая с любовью бело-бирюзовая фенечка.