It hurt

— Что это блять, я тебя спрашиваю, что?! — Изуку морщится от крика, вжимаясь в угол спальни. Кацуки не злится. Он просто в ярости. Красные глаза, обычно такие яркие и тёплые, сейчас напоминали кровь. Тёмную, густую, такую же, которая капает с острия лезвия. Бакуго швыряет его на пол, чуть не задевая чужие пальцы. — Руки, — твёрдо, без шанса на возражение, — Нет, вообще полностью раздевайся, — психует, голос уже не звучит так жёстко и озлобленно, скорее отчаянно. Но омега не дёргается, пытаясь поскорее выполнить даже не просьбу, приказ. Пальцы начинают подрагивать, но вовсе не от страха, тянутся к широким плечам, ища в них то ли заботу, то ли собственную смерть, — Бестолочь ты, Деку, абсолютная и отбитая бестолочь… Кацуки чуть ли не рычит на него. Боль пронзает резко, прямо насквозь. Электрическим импульсом пробегает от ударившегося затылка до самых ступней, но Изуку даже не вздрагивает. Лишь с трудом поднимает руку и всё-таки касается. Почти невесомо проводит по запястью, дотрагивается до сжимающих горло пальцев. Дышать тяжело. Рваные вздохи ударяются о голые стены настолько громким эхом, что у Кацуки на мгновение замирает сердце. Или ему только кажется... Ощущать пульс под пальцами, ускоряющийся с каждой секундой — невероятно. Невероятно завораживающе, это ведь буквально единственное доказательство того, что перед тобой что-то живое, а не бездушная оболочка. Деку дрожит ещё сильнее, переминается с ноги на ногу, пытается прильнуть к нему, но альфа не позволяет. Вжимает в этот ёбаный угол, оставляя синющие пятна на бледной шее. И настолько же страшно. А вдруг остановится? Резко отпускает. Пятится назад, когда зелёные стекляшки пугающе тускнеют, а последний вздох внезапно обрывается. Изуку медленно оседает на пол по стенке, кашляет, пытается восстановить баланс кислорода в лёгких. Всё-таки задевает ногой лезвие, но сил не хватает даже на то, чтобы реагировать на новое повреждение. Зато Бакуго в одно мгновение оказывается в нескольких сантиметрах. Убирает железку от греха подальше, прячет ту в закромах под кроватью. — Пожалуйста, Изуку, — не извиняется. Но имя из его уст звучит настолько нежно, что это и рядом не стоит с пресловутым «прости». Осторожно берёт дрожащие руки, мягко оглаживает, слегка задирая огромные рукава и пытаясь оценить весь ущерб. Мидория уже не сопротивляется, позволяет стянуть с себя кофту и рассмотреть каждый свежий рубец. Чистого места на запястьях давно не осталось, и новые багровые полосы шли вразрез с уже зажившими шрамами. Кровь начинала подсыхать, половина и вовсе впиталась в одежду, но всё ещё вытекала, пачкая такие же испещренные колени, покрытые заодно ещё ссадинами и синяками. Вместе с очередной кровавой каплей, на кожу приземляется прозрачная. А потом ещё одна, и ещё. Дрожит на ресницах, растекается по лицу хрустальной паутиной и ухает вниз, феерично разбиваясь об остро выпирающие кости. Кацуки ненавидит нытье. Ненавидит плакать сам и наблюдать, как это делают другие. Размазывают свои сопли по всему, чему только можно, скулят и жалуются. Но Деку он к другим не относит. Деку ему даже человеком назвать сложно, ведь тот не внемлет никаким моральным установкам, присущим обществу. Поэтому ему можно. Можно сжаться в беспомощный комочек и просто наслаждаться своими страданиями. Бакуго всё равно утешает его, придвигается ещё ближе, но крепко не обнимает. Изуку будто дорогая фарфоровая статуэтка — красивая, притягивающая, но до паранойи хрупкая. Казалось, коснись не так, сожми чуть сильнее, и кости переломаются с жутким хрустом. Альфа мысленно насмехается над собой же. Он настолько боится навредить ему, лишний раз на улицу одного выпустить, но при этом почти всегда ходит по тонкому лезвию между жизнью и смертью. Шаг, всего один малюсенький сдвиг в сторону, и он его просто убьёт. Придушит собственными руками, размажет его черепушку по стене, свернёт тонкую шею, ударит сильнее, чем тот может выдержать, да даже просто с балкона вытолкнет во время очередной драки за сигареты. А ведь Деку и сам справляется с тем, чтобы подвергать свою жизнь постоянной угрозе. Надави он на бритву чуть сильнее или задень случайно артерию, и всё… Конец. Кацуки вновь возвращается в реальность, когда тихие всхлипы и нескончаемый поток извинений затихают. Истерика неторопливо отпускает, Изуку уже более спокойно зарывается пальцами в его светлые колючки, тычется носиком в шею и бормочет что-то несвязное. Альфа с трудом заставляет его оторваться от пола и перетаскивает лёгкую тушку на кровать. Омега не отпускает его, изо всех сил цепляясь пальцами за футболку. Но подняться сил у него тоже нет, поэтому Бакуго приходится тянуться за аптечкой так, не отпуская его всё ещё дрожащую от напряжения ручонку. Белый чемоданчик с грохотом падает с полки, немногочисленные медикаменты рассыпаются по полу, какая-то ампула и вовсе с громким звоном разбивается, но парню плевать. Ему нужен только спирт, стойко выдержавший даже падение с высоты, полупустой пакетик с ватой и бинты. Деку шипит, до крови кусает губы, за что получает пару раз по щеке. Не больно и не настолько сильно, чтобы появился след, но достаточно ощутимо, чтобы прекратил. Правда, не на долго. — Деку, я тебе сейчас в рот спирт залью и скотчем заклею, — не выдерживает Кацуки и слишком сильно затягивает бинт, но тут же перевязывает, замечая выпирающую венку, — Надо убраться, — произносит он скорее для себя, но тут же снова оказывается в плену цепких объятий. — Кацуки… — сипло, еле слышно. Изуку двигается уже более уверенно, перелезает на чужие колени и прижимает ладошки к горячим щекам альфы, — Кацуки, сделай это ещё раз… — умоляюще бормочет, тянется к поджавшимся губам. — Нет, — снова твёрдый тон режет слух. Бакуго не думает над ответом, потому что иначе точно передумает. — Не сделаешь ты — сделает другой. Ну же… — вызывающе ёрзает у самого паха. Провоцирует так открыто и банально, даже не скрывает. Ухмыляется, облизывая припухшие губы. Но Кацуки всё равно ведётся на эту провокацию. — У тебя вообще инстинкт самосохранения не работает, — не спрашивает, утверждает. Потому что так и есть. Иначе объяснить по-другому, почему омегу так штырит сейчас — невозможно. Он выгибается практически до хруста в позвоночнике, стоит Бакуго до боли сжать тонкую талию, обвести пальцами выпирающие рёбра и впиться острыми зубами в оголённое плечико. Но на этом всё заканчивается. Он насильно спихивает Изуку с колен, заставляя стоять смирно, даже если тяжело. — Раздевайся, — он сдался ещё тогда, когда позволил ему стать ближе, чем просто секс на одну ночь. Мидория послушно стягивает тонкую майку, заляпанные кровью шорты, оставаясь перед Кацуки в одном белье. Но красноречивый взгляд заставляет снять и его. Изуку всегда стеснялся раздеваться, а долгие годы самоповреждений и вовсе отбивали всё желание когда-либо лицезреть собственное тело, покрытое белёсыми, а местами тёмно-красными, свежими, рубцами. Но Бакуго никогда не отказывает. Не тушуется, лишь слегка подрагивает от пробежавшего по спине сквозняка, теребит искорёженные пальчики. Кацуки разглядывает каждую мелочь. Презирает каждый шрам, но всё равно не может оторваться от этого произведения искусства. В полумраке, под приятным лунным светом, Деку выглядит ещё прекрасней. Он проводит ладонью по фарфоровой коже, гладит плоский живот, тазобедренные косточки, пересчитывает подушечками рёбра. Терпение вот-вот лопнет, польётся через край раскалённой лавой и будет сжигать каждое новое прикосновение. Смотрит так холодно, но горящие глаза выдают с потрохами. Омега послушно ждёт, хотя его нервозность видно невооружённым взглядом. Частое дыхание слышно в гробовой тишине слишком отчётливо, пальцы на ногах нетерпеливо поджимаются. Вздрагивает, когда тонкое запястье всё-таки сжимают. Грубо, больно, но Мидория плавится только от этого. Возбуждение приятно растекается по всему телу, по бёдрам стекает вязкая смазка. Кацуки резко опрокидывает несопротивляющуюся тушку на кровать, прижимает к матрасу, снова смыкая руки вокруг шеи. Дыхание сбивается, лёгкие приятно покалывает. Изуку рефлекторно хватается за его запястье. Смотрит глаза в глаза. Они за мгновение загораются живым огонёчком. — То есть, тебе нравится боль? Почему? — Так я чувствую себя… живым, что ли. Чтобы дрожь по телу, чтобы адреналин изо всех щелей ебашил. Меня это ужасно заводит… А ты? — Что я? — Тебе нравится её доставлять. Почему? — Мне не нравится её доставлять. Я просто… не умею контролировать силу. Деку чувствует себя только родившимся котёнком. Слепым, беспомощным и настолько слабым. Глаза скрыты плотной чёрной повязкой, из-за чего все остальные чувства работают на все двести процентов, улавливая каждый звук и прикосновение. Цепляется руками за простынь, пока Кацуки покрывает поцелуями всё, до чего дотянется, обводит языком каждый шрам, щекочет горячим дыханием. Настолько нежно, что тот сам себе не верит. Но жёсткий контраст всё-таки пробегает то там, то сям, до синевы сжимаясь пальцами на бёдрах, алея яркими засосами, разбросанными по всей шее и груди, стекая кровью по свежим укусам. Терпение кипит уже несколько долгих минут на самом пике, но Бакуго хочет подольше растянуть эту сладкую пытку. Слушать сиплые постанывания и заевшую пластинку с просьбами поскорее перейти к самому приятному настолько ахуенно, что альфа готов хоть всю ночь просидеть с каменным стояком, лишь бы его голос не затихал. Вот только Изуку такой романтики никогда достаточно не будет. Нетерпеливо пихает ногой в плечо и вздрагивает от удовольствия, когда Кацуки срывается. Хватает под коленом и с хрустом переворачивает на живот, заставляя чуть ли не по прямому углу выгибать спину. Вжимает лицо в подушку, стиснув одной рукой шею. Вторая скользит вдоль спины, задерживается на мгновение на пояснице, а затем хлёстким ударом опускается на ягодицы. Пальцы на ногах поджимаются. Деку хватается за простынь, выдыхая тяжело, но будто бы облегчённо. Хотя, почему будто бы? Бакуго повторяет это ещё несколько раз, сильнее с каждым ударом. У омеги уже разъезжаются ноги, из горла вырываются тихие хрипы вперемешку с невнятным бормотанием, а на уже заживающих синяках начинают проявляться новые. Бесконечный круг мазохизма продолжается. Кацуки отпускает его, позволяя отдышаться и расслабиться ненадолго. За собственным шумным сердцебиением, стучащим прямо в ушах, Изуку не слышит как звякает ремень и вжикает ширинка на чужих штанах. Альфа стирает с бёдер густую смазку, которая уже достала до простыни, пропитывая ту насквозь сладким запахом, похожим на мятную жвачку. На секунду он задумывается, что в этот момент чувствует Деку. Собственный запах не чувствуется, но Мидория часто повторяет, что он очень крепкий. — Деку, — в самое ухо выдыхает Кацуки, заставляя вздрогнуть от неожиданности, — Чем от меня пахнет? — прямо в лоб. Вполне в его духе, но Мидория всё равно удивлён. Почему это его вообще заинтересовало именно сейчас? — Кацу… Кацуки, ты можешь продол- — Отвечай, — приказывает. Зарывается пальцами в спутанные кудряшки, небрежно сжимая и слегка оттягивая. Изуку с трудом отрывает голову от мокрой подушки, — Отвечай… — повторяет уже чуть мягче. Слизывает размазанные по щеке слёзы, аккуратно перебирая непослушные пряди. Этот контраст между пронзающей грубостью и нежной сентиментальностью каждый раз ощущается, как прыжок в прорубь прямиком из горячей бани. — Н-ну… — прокашливается, хрипло выдыхает, пытаясь сконцентрировать мысли во что-то путнее, — Чем-то горьким… — Деку глубоко вдыхает, — Р-розмарин и… алкоголь? Я не знаю, но он т-такой опьяняющий, — Кацуки внимательно разглядывает, как румяные щёки становятся ещё краснее и не сдерживается — впивается в нежную кожу зубами. Омега то ли хнычет, то ли мычит, но прекратить не просит. Бакуго тут же вылизывает проявляющееся бардовое пятно и целует напоследок. Ладони медленно скользят вдоль всего тела, совсем слегка сжимая бока, заставляя Изуку вконец отвлечься и расслабиться. Вот только расслабляться здесь нельзя. Кацуки входит резко, сразу до упора, без предупреждений и подготовки, выбивая из Деку протяжный болезненный крик, который под конец выливается в стон. Дрожит, до белых костяшек стискивает пальцами простынь под собой, вжимается головой в подушку. Дыхание сбивается, постель пропитывается новой порцией слёз. Бакуго терпеливо ждёт, даёт хоть немного привыкнуть, чтобы Деку совсем не унесло. Судя по усилившемуся аромату, смазки стало ещё больше. Разве что теперь она перемешалась с металлическим запахом крови. Соль почти оседает на языке. Огонь в красных глазах загорается ещё ярче. Все остатки терпения и совести он тратит только на эти несколько секунд, чтобы не навредить слишком сильно. Первый толчок всегда самый сложный. Изуку рефлекторно сжимается, еле держится на ногах, но умоляет не останавливаться, вновь повторяя одно и то же, пока Кацуки не выполнит просьбу. Слепо ворочает рукой по постели, пытаясь найти чужую. Бакуго самостоятельно накрывает аккуратную ладошку, сплетая пальцы, прижимается носом к подрагивающей спине, целует каждый позвонок. Темп постепенно растёт, пока не срывается на совсем бешенный. Омега уже не затыкается, воспроизводя всё больше громких звуков. Такими темпами соседи опять начнут долбить по батареям, но им обоим совсем не до этого. Колени опять разъезжаются, но вторая рука альфы вовремя перехватывает под рёбрами, не давая распластаться по кровати звёздочкой. Он вновь льнет к тонкой шее, старательно покрывая её поцелуями. Деку уже конкретно задыхается, хрипя в подушку что-то нечленораздельное, но Кацуки всё равно вслушивается в каждый звук, с трудом всё-таки извлекая из всего этого бреда «скоро», «пожалуйста» и несколько нецензурных выражений. Сложно представить, какие Изуку ловит оргазмы, что буквально теряет связь с миром в такие моменты. В комнате вновь становится тише. Омега лишь тяжело дышит, безвольно повисая на крепкой руке. Бакуго хватает ещё всего пары минут, чтобы кончить следом. Он наконец отпускает омегу, позволяя ему распластаться по постели и просто отрубиться. За окном уже начинает светать. Пелена возбуждения наконец отпускает. Альфа максимально осторожно поднимает лёгкую уже сопящую тушку и, обойдя так и не убранные осколки вместе с какой-то липкой лужей, тащит Деку в ванную. Отмывает сперму, которая перемешалась с кровью и приобрела розоватый оттенок, обрабатывает все новые синяки и укладывает обратно в кровать. Перед тем как лечь, всё-таки достаёт веник с тряпкой и убирается, чтобы не перерезать себе ноги спросонья. Изуку тёплый. Мерно дышит ему в плечо, прижавшись так крепко, будто боясь отпускать. Кацуки тоже не хочет его отпускать. Каждый раз думает о том, что такие отношения нельзя продолжать. По ним обоим психушка давно плачет. Но каждый раз эта мысль так и остаётся забытой. Он мягко гладит худой бок, скатывается с подушки ниже, прижимаясь лицом к груди омеги и прислушиваясь к мерному биению сердца. Зачем что-то менять, если и так хорошо? Может это и ненормально, но главное же не то, что другие думают, да? Главное, что им вдвоём и так хорошо.