Casus Belli

Со времени начала учебы в университете дела у Альтаира никак не желали клеиться, все расходилось по швам, в том числе и его жопа. А к жопе его в последнее время было приковано очень пристальное внимание, как минимум, трех человек: его куратора, декана, а ещё одной очень красивой преподавательницы. С куратором все и так понятно: Робер де Сабле, или как они с Маликом его ласково прозвали за глаза "Волан-де-Морт", его не очень-то любил с самого первого дня, все выискивал до чего бы доебаться, а в последнее время так вообще будто взбесился и продыху ему не давал. Загадкой оставалась причина, по которой на несчастном Ла-Ахаде Робер срывал свою злость. Может, успехи господина Плантагенета на в амурных делах более не вдохновляли, а, может, он так самооценку свою поднимал, которая явно пошатнулась, после того, как мисс Торпе чуть не свела его в могилу за порванную юбку. Кстати, о Плантагенете: он тоже уважения особого к студенту не питал, судя по морде-кирпичу, а, как и его драгоценный любовник, все пытался сжить бедолагу со свету. Постоянно по коридорам шлялся, да так пристально к нему присматривался, что голову Альтаира начали посещать нехорошие мысли о скорой продаже его органов. Третьей была Мария Торпе. Она была чудесной милой девушкой, но не на парах, где последнюю неделю его беспрерывных посещений, над ним измывалась, как могла. Мария трахала его так, что у него едва не начали трястись коленки от судорожной паники перед каждым появлением в её аудитории. Альтаир молился, как минимум, минут пять раз и закидывался взятой из дому валерьянкой, чтоб его бедная жопа смогла выдержать предстоящую пару. В общем, студенческая жизнь оказалась отнюдь не такой веселой, какой он её себе представлял. Вместо лихих пьянок, беспробудных тусовок всю ночь, радости и шалостей он получил влюбленность в преподшу и двух церберов, что почти круглосуточно следили за каждым его шагом и едва ли не поминутно расписывали, как, где и когда он успел накосячить, чтобы немедленно вставить пиздюлей. Воспитательные беседы теперь с ним проводились каждый раз по окончанию пар, и господину де Сабле это доставляло истинное садистское удовольствие. Он проводил разборы полетов на чистом больном энтузиазме, из принципа, чтоб ему, Альтаиру, подгадить. Каждый раз смакуя подробности того, как паршиво себя вел Ла-Ахад, Робер не забывал пригрозить парню отцом. Авторитет в его глазах Волан-де-Морт имел весьма сомнительный, а вот папенька, который мог устроить ему темную, весьма пугал. С учебой у Альтаира были на редкость абьюзивные отношения. Не то, чтобы он был тупым или ещё что-то из той оперы, просто ему было скучно. Скучно сидеть на парах, скучно писать миллиард конспектов, скучно готовить дебильные доклады на семинары. А в начале года, в попытке сделать так, чтобы его любимейший куратор не натрахивал ему мозги, он только усугубил свое положение. Долгов накопилось три вагона и не самая маленькая тележка, так как он брезговал присутствовать на парах. Теперь нужно что-то делать и как-то сдавать в преддверии сессии километры конспектов, а вот каким образом - это уже был большой вопрос. За новые темы при полном отсутствии базовых знаний, которые им давали на всех тех парах, что он благополучно прогулял, браться смысла не было. Он все равно ничего не поймет. Старых тем учить нужно слишком много, и такими темпами он просто не управится к новому году, что грозило отчислением, счастьем его куратора и декана, клеймом позора и смертной казнью от отца. Сейчас ему со скорбью в душе и на лице приходилось глушить своё горе чаем из университетской столовки. Закусывать было нечем, так как старина Малик отвалил ему из жалости только на чай, сваренный из пыли той самой проклятой кладовки и завалявшегося у поваров сахара и кипятка. Студент, полностью погруженный в свои мысли, совершенно не заметил, когда рядом с ним на стол поставили поднос, а напротив села девушка. Она приветливо улыбалась ему. Не сказать, что Наиля был уродливой, скорее даже наоборот, просто такие, как она, никогда Альтаиру не нравились. У неё была типичная восточная внешность: пухлые губы, густые брови, мягкие черты лица. Сегодня на ней была мешковатая черная рубашка и такая же черная длинная юбка, ну и ещё красный платок на голове, расшитый растительным орнаментом. — Доброго утречка, Альтаир! — она осмотрела его с ног до головы, уставшего и заебаного. Ла-Ахад отхлебнул чаю из своей кружки. — И тебе, — он огляделся по сторонам на наличие её суженного. Аббас никогда ему не нравился, уж больно скользкий был тип. Когда-то совсем давно их отцы дружили, вот и им приходилось. А как Софиан-старший отправился в мир иной, они потеряли всякие рамки приличия в своем общении. Теперь уж если бывшие друзья где и встречались вне стен аудиторий, то могли запросто сцепиться. Аббас его тоже недолюбливал на самом деле, оно и понятно: слишком разными они были. Дошло как-то раз до такого, что по пьяни Альтаир, чтобы досадить говнюку, начал очень недвусмысленно лезть к его сердечной подруге. Наиля, та самая подруга, не сказать, что была сильно против, а вот Аббас зол был, что черт, потому и пошел защищать честь любимой. С того самого момента они предпочитали даже взглядами не пересекаться. А уж когда он Альтаира сдал господину де Сабле с потрохами, тот стал его ненавидеть лютой ненавистью. — Чего хотела? — Ну спросить хотела, как дела твои, — начала она из далека, мечтательно отведя взгляд в сторону. Альтаир отрицать её желания завязать с ним отношения не мог, тем более девушка сама ему в этом призналась спустя неделю после того неловкого и глупого подката, выловив его в коридоре. Тогда-то он ей и проговорился про свою любовь к Марии, хотел как лучше, чтобы не обидеть, а получилось как всегда, себе же хуже сделал и теперь лысый черт его шантажирует. — Мы ведь, все таки, одногруппники. Нужно же как-то контакты налаживать. Альтаир промолчал, вспоминая, что эта самая Наиля не особо горела желанием налаживать контакты со всем остальным их коллективом. — Дела мои никак. Лысый черт мне аналопромывочную устроил, понимаешь ли, — он вальяжно откинулся на спинку стула, глядя на Наилю, которая, собственно, даже к еде не притрагивалась, так была увлечена разговором. — Я у него теперь любимчиком стал, он таскается везде за мной, по вечерам в кабинет вызывает, одним словом... Ну, ты понимаешь. Не стал он ругаться только по той причине, что заприметил в дверях о чем-то живо болтающих Сибранда и Монферрата. Сибранд, к слову, не шатался, не орал, а выглядел очень даже свежо, по сравнению с обыденным своим состоянием, будто его кто по спа-салонам поводил и теперь он, помолодевший лет на десять точно ходил и светил везде своей довольной рожей. — Тяжело, — вздохнула Наиля и пододвинула к нему поднос с едой. Альтаир смерил его непонимающим взглядом, а после устремил глаза на девушку. — Ты ешь, я слышала, тебя без карманных денег оставили. Альтаир взглянул на еду вновь. Он был голоден, потому что проспал и думал, что сегодня с первой пары, так спешил, что даже не успел бутербродов себе в рот закинуть, подгоняемый батей и его волшебными словами. Чертов поднос с кучей всяких вкусностей невероятно манил, вот только эта щедрость и доброта девушки ему были явно не по душе. Знал он, почему Аббас с Наилей сошелся, похожи они были скотскими характероми. Только если Софиан просто много выебывается и норовил дать Альтаиру в морду каждый раз, его девушка, все же, может Ла-Ахаду и помочь... Правда, возьмет потом взамен в раз десять больше чем дала. Потому к еде он не притронулся, замотав головой в разные стороны. Мало ли, что она у него запросит за этот несчастный поднос, а он не куртизанка, чтобы телом своим торговать. — Нет, спасибо, я не голоден, — в столовой было необычайно тихо и малолюдно. Только они, парочка преподавателей и скучковавшиеся по углам студенты. Столы были начищены до блеска, стулья аккуратными рядами стояли вблизи них. Альтаир радовался, что всю сею картину не портила злая морда Аббаса. Они неловко молчали. Первым не выдержал Ла-Ахад, решив, что стоит завести новую тему, которая первой пришла ему в голову: — Не понимаю, что ты в Софиане-то нашла. Ну ты же девочка не глупая, Наиль, а он мудофил отпетый. Держалась бы ты от него подальше, горя ведь хлебнешь... Говорят, самые первые варианты решения проблемы являются ошибочными и в корне неверными. Альтаир об этом никогда не задумывался, ровно до того момента, как Наиля не оживилась и не начала тараторить ему. — А я пришла как раз поговорить с тобой об этом, — по ней видно, как она смущена и взволнованна. Её глаза бегают из угла в угол, она отчаянно пытается не смотреть в лицо Альтаиру. Ла-Ахаду такое не нравится, но он терпит. Неужели она на что-то надеется, даже зная о том, что его сердце уже принадлежит одной единственной... Или нашла, что предложить ему? В таком случае, ещё хуже. — Аббас он... Мне иногда кажется, что он переходит все границы дозволенного. Я не могу просто так уйти от него, мне очень страшно остаться совсем-совсем одной... Не мог бы ты мне помочь с этим? — Чем помочь? — собственное недовольство сдерживать все сложнее. Это могла бы оказаться вполне невинная просьба доступным языком объяснить Аббасу, что к уже бывшей приближаться не стоит. Но Альтаир знал, что Наиля к нему испытывает и похоже даже его влюбленность не остановила её от грандиозных планов на его член. — Ну-у, — протянула она и замялась. Ла-Ахад, если бы не знал, какие дикие истерики та закатывала Аббасу, подумал бы, что она просто ангел. Хотя Софиан эти скандалы на весь город, пожалуй, заслужил. — Мне бы хотелось, чтобы кто-то за меня заступился и поддержал. — И ты пришла за этим ко мне? — он нахмурился, девушка осторожно кивнула и взяла в руку свой стакан с судя по запаху какао, отпив оттуда, немного она поставила его обратно на оранжевый пластиковый поднос. — У тебя же есть братья, разве нет? — Ну, да, есть, — она нервно теребила в руках край рубашки и оглядывалась периодически по сторонам в поисках чего-то или кого-то. Должно быть, как и он сам, высматривала Аббаса. — Но это ведь совсем другое, ты понимаешь... — Я понимаю, — Альтаир раздосадовано стукнул стеклянным дном кружки о поверхность стола и очень пристально посмотрел на девушку. — А потому говорю: нет. Видит Аллах, не хотел он обижать девушку, тем более такую скандальную, но иначе никак. Тут дело касается его любви, которую, судя по всему, эта самая девушка не уважает. Он не зверь, конечно, но и терпение у него заканчивается слишком быстро. На лице Наили быструю оцепенение быстро сменилось на гнев. Девушка зло сцепила челюсти и нахмурилась, очень высокомерно на него глянув. — Если это из-за твоей, — она выдохнула и отвернулась, всплеснув руками. — Если это из-за твоей Торпе, то ты многое теряешь. Сам понимаешь, она тебе никогда не даст! — А это не твоего ума дело, — вспылил он, подрываясь с места и ударяя кулаками по столу так, что стоявшие у прилавка преподаватели на него обернулись. По их лицам явно было заметно, что они подумали о том, как Альтаир сейчас набросится на бедную студентку и непременно доложат об этом де Сабле. — Отвали от меня. — Да на кой далась тебе эта старуха! — завопила она, тоже встав с места и уперев руки в бока. Она бы смотрелась грозно на фоне группы детского сада, а поэтому Альтаиру явно не внушала никакого страха. Видимо, все ещё на что-то надеясь после сказанных ранее слов, она вновь запричитала уже тише: — Ничего-то тебе не светит с ней, ничего! Она слишком правильная, слишком идеальная и слишком старая для тебя, Альтаир! А тут, перед тобой стою я, и я готова ради тебя на все, понимаешь, на все! — Да пошла ты к черту... — прошипел Ла-Ахад, падая обратно на стул и упирая лоб в сцепленные пальцы. В столовой воцарилась отвратительная напряженная тишина, которая только лишь сильнее действовала ему на нервы.

***

Мария тонула в работе. На её столе все множились бумаги, посвященные разным бюрократическим подробностями обучения студентов, которые требовалось заполнить в немедленном порядке. Её будни превратились в просто нескончаемый поток всяческих забот подобного рода, а планы на день - в простое "дом-работа-дом". Она, конечно, была довольна своей должностью и тем, что на материальное благополучие жалоб не возникало, но в жизни, будто бы не хватало чего-то важного. Мария не могла вспомнить, сколько лет прошло с того, как она делила с кем-то свою жизнь. Её друзья - это совсем другое дело, и сейчас они уже не могли все вместе, как в былые времена, собраться и за кружкой пива, а может даже чего покрепче, и обсудить наболевшее. Теперь вечера девушке приходилось проводить в гордом одиночестве и коротать их сериалами, поскольку у каждого были свои дела. Монферрат стал примерным семьянином и непременно посвящал все свободное время любимой жене и сыну Конраду. Сибранд в последнее время жил затворником, выходил с кем-то поговорить только лишь по рабочим вопросам и, честно говоря, больше походил на заспиртованного мертвеца. Бутылка была незаменимым спутником в его жизни, а вот к людям он потерял всякий интерес. Ричард говорил с ней чаще остальных, поскольку они были очень близки, но у него редко хватало времени на долгие диалоги, он был весь в делах, да и больше его интересовал драгоценный любовник. Что до де Сабле, у него явно в последнее время что-то в жизни шло не так, и Мария это видела, но расспросами донимала, ибо если он сам чего-то сказать не захочет, из него не вытянешь и клещами. Невольно Торпе вспомнилось произошедшее на той неделе. За эту юбку она злилась до сих пор, готова была хоть сейчас пойти закончить начатую ей ранее расправу над гадом, весьма заслуженную, как она считала... Но останавливал её огромный и просто невероятный стыд. Сколько лет знакомы, всякое случалось, и этому человеку Мария обязанная своей настоящей жизнью, тем, как сейчас она устроена. С самого начала их дружбы она была ему едва ли не сестрой, и он сам не раз это подчеркивал. С семьей у него всегда были определенные проблемы: ни мать, ни отец не были для него по настоящему близкими людьми, а уж о том, что они вообще являются ему родителями Торпе узнала и вовсе не сразу, потому что он всегда называл их просто по именам. Семьей для де Сабле стала их маленькая шайка. Робер помогал ей, когда она в том нуждалась, и как-то неловко было злиться на него за порванную юбку. Даже при таких странных обстоятельствах порванную, все же, ей было стыдно за то, что в приступе ярости она на него набросилась. Так себе благодарность за многие года дружбы. Но все же, несмотря ни на что, Робер был козлом. Тихий стук в дверь прервал её тяжелые размышления, и Мария, приведя в порядок себя и стол, взглянула на все ещё закрытую дверь. — Войдите, — решительно и четко сказала она, уже зная, кто был за этой дверью. Интуиция не подвела ее. На пороге, как и ожидалось объявился де Сабле с каким-то свертком в руках и не читаемым выражением лица. Он уныло сел на стул, стоящий против неё и положил на стол то, что держал в руках. Выглядел он плохо: рассечен лоб над бровью, синяк на скуле, в общем уставший вид, наверняка всю ночь его мучала мигрень, но Мария, стараясь не показывать ему, что чувствует, протянула руки к свертку. — Что это? — тонкие пальцы стали разворачивать упаковку, пока она не добралась до черной ткани. Новая юбка взамен порванной? — Я пришел извиниться, — он все это время не сводил от неё взгляд. Говорил как всегда спокойно и медленно, скрестив руки на груди скрытой черной рубашкой. — Я признаю, что получил заслуженно. Он пожал плечами и отвел взгляд на колышущиеся за окном ели. Мария слишком хорошо его знала и могла сказать точно, что он жалеет о случившемся, хоть стремится того не показывать. — Ладно, юбка-юбкой... Ты меня тоже прости, что я тебя лампой отоварила, — они одновременно хмыкнули, и на бледных тонких губах её собеседника появилось что-то на подобии слабой улыбки. Он чуть расслабился и откинулся на стуле. Рассматривая черную ткань новой, похожей по крою и тоже очень дорогой юбки, Торпе спросила первое, что пришло ей в голову. — Так, а для чего ты напялил её на Сибранда? Робер чуть растерялся, взглянул ей в глаза, словно пытаясь что-то в них отыскать и после, закинув ногу на ногу спокойно произнес. — Там долгая история, студент один автомат попросил по римскому праву, ну, пришлось как-то выкручиваться, — не стал он вертеться. Мария закатила глаза и гаденько так улыбнулась. Знатно, видимо, счастья Сибушке привалило в тот день, когда ему надеть такое вот на себя пришлось и в подобном виде идти к Абу. О пристрастиях аль-Нуквода она была прекрасно осведомлена давно, ибо тот всячески это демонстрировал и абсолютно не стеснялся чувств, в отличии от немца, которому эти самые ухаживания перекрывали порой кислород. — Я не совсем корректно понял, что именно Абу от меня хотел, вот юбка и понадобилась. — Что, уже привык искать двойное дно в каждой фразе? — усмехнулась Мария. Но тут же её пронзила одна странная мысль. Одно противоречие вертелось у неё в голове, не давая ей иного выхода, кроме как достать на него ответ. Она медленно отложила юбку в сторону, скрестила пальцы поставив на стол локти и взглянула Роберу в глаза, до ужаса серьезно. — А с каких это пор ты бегаешь студентам автоматы выпрашиваешь? — Услуга за услугу... — он выдержал тяжелый взгляд достойно. Стоило хотя бы попытаться разузнать, за какую такую услугу нынче господин де Сабле ходит и автоматы просит. Тем более, что чувство вины явно заставляло его быть сегодня куда откровеннее, чем обычно. — И что это было? — она пытливо продолжала глядеть в серые глаза. Робера уж больно заметно напрягал этот разговор, но её интерес должен быть удовлетворен, сейчас же, иначе всю следующую неделю Робер не отделается от расспросов. Выдержав небольшую паузу язвительно, Мария добавила: — Ртом он у тебя работал в кабинете, что ли? — Не неси ерунды, — отмахнулся профессор и очень уж пренебрежительно продолжил. Явно она его этим сильно задела. Не хотелось, конечно, так друга печалить, она и не знала, на самом деле, что тот так отреагирует на её слова. Шутки про измены и прочая глупая ерунда никогда не были у них табу и как он, так и Ричард всегда относились к этому лояльно. Что же именно поменялось сейчас, Мария понятия не имела. — Тот студент поделился со мной некоторыми ценными сведениями, которые мне должны быть полезны. — Сведения значит... — задумчиво протянула она; все становилось куда более интересным с каждой минутой их диалога. — И что же он тебе такого наговорил за автомат? — Не бери в голову, тебя это не касается, — лгать Роберу было уж очень неприятно. Особенно подруге и особенно сейчас, но раскрывать все свои карты ему не хотелось. Мария не должна узнать о том, что по поводу нее думает один придурковатый студент, поскольку больше шантажировать этого самого студента было нечем. А если он потеряет и этот маленький рычаг воздействия, то весь их факультет узнает, что связывает его с Ричардом. — Я просто искал повод отчислить надоедающего нам всем мальчика и был бы признателен, если бы ты мне помогла. Об их с Плантагенетом тесных взаимоотношениях в университете не знал никто, не считая вечно пьяного Сибранда, Марии и Вильяма. Робер сам настоял на том, чтобы никак не афишировать их отношения ещё в самом начале. Не сказать, что у этого была какая-то конкретная причина, а если и была, то он явно не желал думать об этом. Важно то, что Ричард на это согласился, а сейчас даже не могло быть и речи о том, что они как-то проявляли свою любовь друг к другу на публике. — Я в твоих подковерных играх участия принимать не желаю, — серьезно заявила она, нахмурившись. — Сам с ним разбирайся. Я хоть знать буду, что моя совесть чиста, когда он отсюда вылетит.

***

Не ровен час, идет Аббас. Альтаир даже не поднимая головы мог чувствовать его недовольство, ведь за одним столом с ним сидела его девушка, и ублюдку это уж точно нравится не должно. Он-то разбираться не станет, какого хуя, собственно, Наиля забыла рядом с Ла-Ахадом. Поговорить с ним тоже не удастся, не станет слушать. Вот только Аббас - не девушка, и ему морду можно набить спокойно, и с чистой совестью отправиться по своим делам. Но в столовой ведь ещё были преподаватели, скоро сессия, которую он сам не знал, как будет закрывать, к тому же о драке в скором времени прознает весь факультет, а так же декан и куратор. И все же его гнев был слишком велик, чтобы он просто сидел, и при виде появившегося Аббаса он лишь смерил его холодным взглядом, скрестив руки, пока Наиля испуганно обернулась к парню. Тот вальяжно прошелся меж столов и остановился перед Альтаиром, глядя сперва ему в глаза, а потом - в лицо своей девушке. — Что ты тут делаешь? — он обратился к возлюбленной. Белый короткий пуховик был расстегнут, и под ним виднелась светло-серая толстовка. Только что с улицы, значит, только и успел расстегнуться. Возможно, ему кто-то из одногруппников проболтался. Девушка коротко и с надеждой взглянула в сторону Альтаира, но увидев его абсолютное безразличие, она разом посерьезнела и вся детская надежда пропала, в её глазах перестала теплиться хоть какое-то подобие восхищения. Она, собравшись с силами и мыслями, наконец, заговорила с Софианом. — Он сам меня к себе подозвал, — она жалобно всхлипнула, а потом отвела свой взгляд. Аббас, что ранее неотрывно пялился на Альтаира, наконец, обратил на свою девушку внимание и продолжил её слушать. Та продолжала, тихо, давя из себя оскорбленную печаль. — А что я должна была делать, он ведь и ударить может... Я испугалась, подошла, а он как начал тебя грязью поливать. Сказал, что хочет меня, и я должна тебя бросить! — Урод, — повторил Аббас, затем он, проведя ладонью по волосам девушки, обратился к Ла-Ахаду. Тот все это время просто стоял, не вмешивался и молча слушал это вранье. Его слова все одно ничего не стоят, а спорить с обнаглевшим Софианом не больно-то и хотелось. Такие споры обычно затягивались на несколько часов, и никто не выходил из них победителем. И Альтаир не ангел, его есть, в чем упрекнуть, но и Аббас тоже. Легче уж решить все здесь и сейчас. — На кой ты опять к моей бабе клеишься, петух? — От петуха слышу, — огрызнулся он, хмыкнув себе под нос. То, что он сейчас скажет, явно Аббасу не понравиться, да ну и пусть, пусть он знает, чем его благоверная живет и дышит, а сам Аббас блаженный, ни о чем не знает. Альтаир гадко ухмыльнулся поганцу прямо в лицо и не стесняясь продолжил: — Сам свою бабу свою оттрахать не можешь так, чтобы она за чужими членами не бегала. Или тебе приятно в рядах куколдов быть, а? — Я не понял, ты на что намекаешь, мразь? Совсем осмелел? Давно папочка не лупил видимо... — Аббас одарил его такой же мерзенькой улыбкой. В следующий миг Альтаир повалил Аббаса, орущего матом, на стол, а Наиля только и успела отскочить, чтобы не попасться под горячую руку. Она, запутавшись в собственных ногах, упала и только лишь таращилась на парней взглядом полным абсолютного ужаса. Альтаир силой тряхнул Софиана, знатно приложив того затылком о деревянную поверхность стола, заставляя корчиться и стонать что-то невнятное от боли. Он повалил Аббаса на пол, а после хорошенько пнул в живот, от чего тот согнулся сильнее и зашипел. Альтаир, в порыве ярости позабыв обо всем, совершенно не заметил, как Аббас схватил его за ногу и потянув, тоже его повалил. Перень хорошенько приложился копчиком о холодный кафель и, пока приходил в себя, услышал резкий звон, хруст стекла и звонкое визжание девочек. Над ним навис Аббас, держа в руке самый большой и острый осколок прозрачного стакана. Альтаир схватил его за запястье в попытке защититься и невнятно что-то прокряхтел. На его счастье подоспел Монферрат и, выбив у Софиана из рук осколок, насильно оттащил его в другую сторону. Пока Ла-Ахада поднимал с пола Сибранд, спрашивая нервно, как тот себя чувствует, Аббас успел плюнуть ему в лицо. Как же будет зол куратор. Как же будет зол его драгоценный отец.

***

На удивление Альтаира, его куратор в столовую на разбирательства так и не явился. Неизвестно, что было тому причиной: или у его преосвященства появились куда более важные дела, нежели два дерущихся первокурсника, или закончился ругательный ресурс, во что, впрочем, верилось с трудом, ибо де Сабле доставляло дичайшее удовольствие журить Ла-Ахада-младшего, он бы от такого и на смертном одре не отказался. Скорее всего, он просто готовится к чему-то грандиозному и совершенно точно не самому приятному для Альтаира. В любом случае, сейчас об этом думать бессмысленно, ибо Сибранд принялся, усадив их перед собой на стулья, читать морали и уговаривать на "мир-дружбу-жвачку". После профилактической беседы о вреде публичных драк, подкрепленной недовольной рожей-кирпичом Монферрата, их дружно отправили на начинающуюся пару. Дорогу до аудитории, где должна была проходить пара по юридической технике, они преодолели в траурном молчании, стараясь смотреть только лишь под ноги, но никак не на друг друга. Так же поникше, каждый думая о своем они вошли в кабинет. Аббас пихнул Альтаира плечом и что-то шикнул про вылизывание лакированных туфель их преподавателя за долги, на что Ла-Ахад шепотом пригрозил вырвать ему за такое язык. Одногруппники провожали Альтаира удивленными взглядами и о чем-то бурно шептались. Может, их удивило его присутствие на паре, а, может, они были уже осведомлены о том, что случилось между ними в столовой. Он сел под стеной, дальше от всех, чтобы никто не доставал его глупыми и бестактными вопросами. Аббас же завалился на лавку рядом со своей девушкой и, взяв её за руки, что-то ей говорил. Ах какая пара прекрасная, пиздаболка и псих, им было суждено повстречать друг друга. Наконец в аудиторию вошел невысокий мужчина. Он, кажется, был самым старшим из преподавателей, хоть и Альтаир не знал сколько ему точно, но седая длинная борода говорила все за него. Он медленно и вальяжно прошел к столу и аккуратно поставил на его темную деревянную поверхность свой портфель из кожи какого-то там диковинного животного, поправил точным и быстрым движением рук лацканы своего темно-синего пиджака. Пускай он и был мужчина в возрасте, его руки не тряслись, а физической форме могли позавидовать многие. Извечная бодрость и ясный взор единственного видящего глаза давали понять, что господин Рашид ад-Дин способен ещё очень на многое, и каждый раз он не упускал шанса это демонстрировать. Он бегло оглядел студентов, пока Альтаир отчаянно силился выдумать, чем заболтать старика на этот раз. На прошлой паре они слушали весьма занятную лекцию на тему размножения рептилий, Ла-Ахад даже не мог припомнить как они к этому пришли, а ещё его многоуважаемый преподаватель юридической техники начал делиться своим мнением по поводу роли женщины в жизни мужчины, но увы, пара подошла к концу, и Альтаиру нужно было переться к лысому педику слушать увлекательную порцию унижений. Вот за это он и зацепился, оставалось только подождать удобного момента, чтобы напомнить о незаконченной дискуссии. Уж если быть честным, откровенно секситские и уничижительные высказывания Рашида были Альтаиру не очень-то и близки, но уж лучше терпеть это, чем писать километровый конспект "сто один способ заполнить дебильную бумажку в не менее дебильном суде". Когда преподаватель опустился на роскошный стул с красной подкладкой, единственный в своем роде, который ему уступил господин Плантагенет, так как он старика терпеть не мог и легче было откупиться, чем терпеть его заунывные речи на тему неуважения к старшим. Стул был отнят у де Сабле, который, собственно, таким новостям не обрадовался. Но все это было Альтаиру известно лишь со слов старшекурсников, которые могли и приукрасить. — Итак, господа, прошу простить мне некоторое опоздание, — сухие жилистые руки скрылись в глубине портфеля и выудили оттуда несколько листов бумаги и черный футляр с очками. Рашид, важно поправив тонкий красный галстук, надел очки и принялся стучать небольшой стопкой листов по столу, чтобы они выровнялись. — Староста, передайте рапортичку. Спешно поднявшись со своего места Рауф, спотыкаясь о разбросанные по проходу портфели одногруппников, едва ли не подлетел к Рашиду. Ссориться с ним никто не хотел, ибо сдавать экзамен по его требованиям было просто адски сложно. Скупо поблагодарив старосту, оглядев список отсутствующих и отложив его на край стола, преподаватель невозмутимо продолжил: — Прежде, чем мы начнем нашу лекцию, хочу уточнить: у кого-то остались вопросы по прошлой теме? — спросил Рашид, и уж точно его сейчас не заботило то, что прошлой темой было все, что угодно, только не его предмет. Заболтать ад-Дина было легко, Альтаир тут же поднял руку, очень уж сильно при этом ударившись коленом о парту. Пришлось стерпеть, ибо на него моментально было обращено внимание старика, и тот с одобрительной улыбкой кивнул ему. За то, что Альтаир хотя бы слушал весь его старомодный бред, иногда поддерживая для виду, Рашид и считал его едва ли не самым умным мальчиком в группе, а того, что Альтаиру ничуть не интересен весь его бред, он не замечал в упор. — Конечно, Ла-Ахад, какой у вас вопрос? Альтаир для напускной важности поднялся и обратил внимание на жалобно глядящего на него Рауфа. В глазах друга явно читалась просьба не делать того, что он сейчас собирался, но проигнорировав весьма явственное недовольство одногруппников, он, прокашлявшись, таки решился сказать. — На прошлой паре мы говорили о роли женщин в современном мире, — на него уже недовольно косились одногруппники. Они были, мягко сказать, не в восторге от того, что вместо того, чтоб показать, как оформлять разные документы, они получат очередную заунывную беседу с нотками ебанутости на отвлеченную тему. Злобнее всего на него пялились девушки, которых подобные нравоучения явно забавлять не будут. Рашид не разделил со своими юными дарованиями их чаяний и заулыбался парню ещё шире. — Но вы не смогли договорить. — Конечно-кончено, Альтаир, — глаз его хитро блестел, а поза выдавала полное спокойствие и власть над своими слушателями. — На чем же мы остановились? А на чем они остановились, Альтаир решительно не помнил, так как слушать о том, что библейское предназначение женщины - стоять у плиты, было настолько уныло, что он предпочел этому какой-то тупой подкаст юмористов с шутками ниже пояса. А Рашид пускай и рассказывал красиво, но темы для обсуждений он всегда подбирал сомнительные. И даже при всем его таланте к дискуссиям, все это, скорее, звучало, как проповеди полоумного сектантского лидера. Но так это звучало для людей противоположных взглядов, тех, кто изначально искал изъяны в позиции, транслируемой их преподавателем, кто не велся на уловки в виде искусного интонирования и расстановки акцентов, а сразу же высмотрели за, по началу, безобидным выражением странных мыслей о мировом матриархате и своеобразном трактовании притч о чистоте и нравственности женщин, истинную суть слов господина ад-Дина. Так же на его проповеди не велись и те, кто как сам Альтаир, пропустили начало семестра с методичной обработкой и последовательными попытками втереться в доверие, а попали сразу в адское пекло пропаганды различного рода деструктивного поведения в отношении остальных членов общества. Четкой идеологии у Рашида не сложилось. То, что он исповедовал, скорее походило на смесь самых абсурдных правил из всякого их свода, будь то Тора, Библия, Коран, скрижали Моисеевы... Даже из законов Хаммурапи он что-то да и взял. При том выдергивал из каждого такого писания или свода он только лишь то, что подтверждало его точку зрения, что, безусловно, было крайне удобным. Но одно можно было сказать точно: Рашид хотя бы все это читал и спокойно мог цитировать на лекциях. Время поджимало, его быстротечность, мертвая тишина и невероятно количество косых взглядов в сторону Альтаира, не давали ему сосредоточиться на собственных мыслях должным образом, потому оставался лишь один вариант - блеф. — Мы, кажется... — он слегка запнулся, но в его сознании всплыли цитаты из свода законов древнего Вавилона. — Мы говорили о наказаниях женщин за неповиновение. Сейчас начнется. Вся аудитория готовилась проводить в последний путь остатки их здоровой психики, что все ещё до этого момента сохранились. — Ах да, очень признателен вам, юное дарование!— старик коротким жестом разрешил Альтаиру сесть, что он тут же и сделал, грузно плюхнувшись задницей на деревянную сидушку и облегченно выдохнув. Оставалось дело за малым: с умным видом слушать и кивать иногда, для пущей уверенности оратора. Ад-Дин поднялся со своего места и важно прошествовал к первым рядам парт. — Итак, давайте же начнем наше обсуждение с озвучивания ваших точек зрения, уважаемые студенты. Первым давайте выслушаем Софиана. Аббас, скажите, пожалуйста, после какого проступка вы бы были готовы ударить женщину? Парень в спешке обернулся и отпустил руки Наили. Он явно очень серьезно задумался над поставленным вопросом: то ли тема близка, то ли два на зачете и почетного титула "каблук" ему не хотелось. В любом случае, в данный момент рожа его приняла такое странно задумчивое состояние, которое Альтаир за ним не наблюдал никогда. Поборов навязчивое желание кинуть в сидящего за несколько рядов от него бывшего друга ручкой, Ла-Ахад скучающе стал отслеживать полет одинокой мухи по аудитории. Зрелище весьма занимательное, но надоело ему быстрее, чем того стоило ожидать. Когда он, наконец, обратил свое внимание на Аббаса, тот сподобился ответить на поставленный перед ним страшный вопрос. — Ну-у, я даже не знаю, — почувствовав кожей недовольство преподавателя его заминкой, он тут же незамедлительно отчеканил. — Если бы она мне изменила, тогда бы и ударил.! — Что ж, ваше право, — скупо одобрил его слова старик и с напускной вежливостью повернулся к соседней парте, за которой сидел их староста. — А вы, Рауф, за что бы ударили женщину? Парень явно растерялся. Насколько Альтаир его знал, а уж знакомы они были достаточное количество времени, он не был из тех, кто особенно подвергал себя действию гнева и в порывах ярости мог вообще на кого-то поднять руку. При том трусом или хиляком назвать его было нельзя, скорее даже наоборот, за себя постоять он мог, а вот лезть на ражон за косой взгляд в свою сторону или чужое гнилое слово - не в его стиле. Вопрос старика был не по адресу. — А я бы не бил женщин, — серьезно заявил он, поправив задравшийся рукав серой легкой толстовки. Рашид неодобрительно покачал головой и усмехнулся себе в седую бороду. — Все споры можно решить и словами. — Вот, мои дорогие, наглядный пример того, как мы можем отличить обычного мужчину от, так называемого "оленя", — все той же, присущей ему вальяжной и неторопливой походкой, преподаватель вернулся к своему столу. Он обернулся к студентам лицом, скрестив руки на груди и одарив их скупой улыбкой. — По принципу разделения мужчин по природной иерархической лестнице я уже сейчас могу сказать, за кем из наших мальчиков будут бегать стайки девушек, готовые подчиниться его воле и быть примерными послушным хранительницами очага, а кто проведет всю жизнь один или под каблуком, если не сможет вовремя взять себя в руки. Так что, мужайся, Рауф и смотри на опыт твоих более успешных одногруппников. Парню явно хотелось возразить, но все его желание напрочь отбивала угроза остаться с тройкой в дипломе по юридической технике и всем другим предметам, кои ведет этот старый хрыч. Потому пришлось терпеть и очень оскорблено молчать, пока препод мерил шагами кабинет. — Стоит всегда помнить, мальчики, что мы с вами воспитываем женщин под себя, и только мы сами сможем построить себе комфортную жизнь, — ад-Дин остановился и оперся руками о спинку стула. — Женщины - они ведь, как глина. Нужно приложить немало усилий, чтобы слепить из неё что-то подобающее. Качество полученной вами фигуры в итоге зависит лишь от ваших стараний. Другое дело, что материал может быть порченый, а из брака не слепишь великолепной вазы, которую потом не стыдно будет показать гостям и семье. Из того вытекает следующее: женщин нужно выбирать чистых, таких, которых до вас ещё никто не трогал. И как характер её путем долгой и упорной работы подстраивается под характер первого мужчины, так её лоно запоминает форму входившего в него полового члена, подстраиваясь под каждый отдельный мужской орган. Женщина, к тому же, как губка впитывает генетический материал, потому все дети все будут похожи на её самого первого мужчину, сколько бы она не прошла после него. Сей феномен назван телегонией, господа, прошу запомнить, ибо термин вам не раз ещё пригодится. Он сел на стул, придвинувшись вплотную к столу и с важным видом начал перебирать свои канцелярские принадлежности, попутно рассказывая студентам всю правду бытия. — Потому, мальчики, так важно воспитывать женщин, и воспитание это иногда требует самых отчаянных мер. И не грех считается под... Договорить он не успел. Раздались три оглушающе громких стука в дверь, и гости, не дожидаясь приглашения преподавателя, вошли. На пороге перед студентами предстали двое преподавателей: Мария Торпе и Робер де Сабле, а уж вид последнего и вовсе заставил Ад-Дина потерять дар речи. На его лице красовались несколько лиловых отметин, одна под глазом, вторая на скуле, бровь рассечена, губа разбита, но при том рот растянут в легкой довольной улыбочке, а глаза блестят недобро. Они с Рашидом давненько в контрах, об этом знал весь университет, но сейчас реакция старика на подошедшую к его столу с папкой каких-то документов Марию явно радовала де Сабле, чего тот даже не скрывал. Рашид спешно отшатнулся на стуле от подошедшей к нему Марии, которая смерила его ещё более недовольным взглядом. Студенты стали шептаться о том, кто же так разукрасил их куратору его лицо, а у Альтаира даже язык не повернулся разболтать то, что случилось тогда в кабинете. Все его внимание забрали длинные ноги Торпе, а так же её зад, к которому сразу же будто прилипли его глаза. Пришлось прийти в себя, когда на стол, рядом с Марией, его любимой и самой прекрасной, сел лысый пидор и ехидно зыркнул в сторону своего студента-любимчика. Видимо, издеваться над дедом для него было недостаточно приятным занятием, раз оно не могло утолить его потребности в унижении и демонстрации своей власти, а потому он переключился на Ла-Ахада, и по наглой роже все стало понятно: Робер знал о том, что произошло в столовой. Альтаиру непременно влетит по пятое число, но гораздо позже. Сейчас же он под изумленное шептание первокурсников принялся что-то бодро расписывать на очередном листе бумаги, который он уложил на стол совсем рядом с собственным бедром. — А о чем это вы тут болтаете, господин ад-Дин? — в перерыве между раздачей указаний о том, как правильно заполнять и подписывать очередную новую форму для декана, спросила Мария; черные классические брюки идеально подчеркивали талию девушки. Старик замялся, но отнекиваться не стал, решив, что терять в глазах аудитории своих слушателей лицо ему уж точно будет чревато последствиями, при том не самыми приятными. — Да вот, мы со студентами принялись рассуждать о гендерных ролях мужчины и женщины, — он скрестил пальцы в замок и с самым независимым видом откинулся на спинку стула, подписав все, что просила Мария. Девушка заметно помрачнела, услышав эти слова, а Робер присвистнул и, подняв в удивлении брови, повернулся к старику. Альтаир мог только догадываться, насколько отвратительным было отношение старика д-Дина к Марии и чего леди Торпе успела от него наслушаться. — О чистоте, невинности, ну вы понимаете, мисс Торпе... — Ну да, понимаю, почему вы в свои годы до сих пор одиноки, — усмехнулась она, и её лицо засияло язвительной улыбочкой от уха до уха, что заставило старика Рашида прикусить язык. Его явно позлил её комментарий, слишком уж задумчиво он уставился в деревянную поверхность стола и резко дернул локтем, спихнув им свою излюбленную ручку со стола, но ничего радикально против старик не высказал, все таки не хотелось нарваться на ответный гнев и начать лаяться прямо перед собственными студентами. — Вы, господин ад-Дин, уж извините, мыслите слишком... абстрактно, от ваших слов веет максимализмом, что вообще-то обычно присущ молодым. Пока преподаватели вели очень увлекательную беседу, господин де Сабле кидал в сторону Альтаира больно уж подозрительные взгляды. Бедняге Ла-Ахаду даже пришлось оторвать глаза от пятой точки мисс Торпе, и теперь он не отрываясь пялился на де Сабле с адски невыносимым желанием прожечь в Волан-де-Морте дырку. На нем сегодня были черные широкие брюки, такая же черная рубашка в них заправленная, почему-то Альтаиру подумалось, что это он так вырядился на его поминки, поскольку за драку, устроенную им и Аббасом в столовой, он живым из кабинета куратора явно не выйдет. Его и за куда меньшие оплошности полоскали хуже, так что парень не сомневался в том, что сегодняшняя казнь его будет особенной, какой ему не доводилось прежде созерцать... Нет, о какой ему не приходилось даже думать. Жаль, что точных пропорций своего тела он не помнил и прям отсюда, из кабинета, гроб и костюм на похороны заказать не получиться. А уж места на кладбищах были настолько дорогими, что ему стало жаль отца и мать, которым придется организовывать и оплачивать похороны их единственного сына. — Вы тоже одиноки юная леди, и прошу простить мне замечание, но ваш брак был явно неудачен... Лицо Марии стало каменным, было видно, что слова Рашида задели ее, но затем она взяла себя в руки и с самым небрежным видом спросила: — Вы хотите мне сказать я в этом виновата? — Ну, а кто же ещё, милочка? Не вы ли воспротивились своему мужу, не вы ли дали ему понять, что не будете готовы на изменения для него? — Рашид думал, что взял верх, но Альтаир знал тактику мисс Торпе: она начинает с легких вопросов, фраз невзначай, чтоб потом наголову разгромить оппонента. И то, что она сейчас сделает с полоумным дедом, ожидает его бренное тело на ближайшей паре. — Мужчины - полигамные существа, нами правят инстинкты. Да и вообще, мисс Мария, вы должны знать мудрость: хорош тот ключ, что открывает много замков, но плох тот замок, что открывается несколькими ключами и... — Ага, а ещё хороша та зубная щетка, что чистит зубы одному человеку, но вот если она чистит их нескольким, это слишком негигиенично, не находите? — Мария усмехнулась и скрестила руки на груди, и когда глаза ад-Дина упали на ее ладони, он тут же отстранился и немного напугано смотрел ей в глаза; Альтаир понял, что дел сложил два плюс два и понял, кто отполировал еблет профессору, который все это время молча наблюдал за происходящей сценой, лишь изредка кидая взгляд на своего "любимого" студента. — И странно слышать, про инстинкты от человека с высшим образованием. Человек - единственное существо, которое руководствуется разумом, и может управлять своими животными порывами. Мы подчинили зверя и возвысились над ним, построили величайшую цивилизацию, которая когда-либо существовала на земле. Именно поэтому мы с вами живем в теплых и уютных домах, а не в пещерах, как дикари. Перестаньте наконец, господин Ад-Дин, нести студентам чушь про роли в обществе, каждый, мужчина или женщина, могут добиться высот, приложи они свои знания и умения! — Ничего вы не понимаете, мисс Мария, — Рашид тяжело вздохнул и сел на свой стул; он принял поражение от лица «глупенькой» женщины и, идя на дно, решил еще утянуть своего подельника. — Вот Альтаир полностью разделяет мою точку зрения... Все, это конечная остановка, поезд дальше не едет. Альтаир понял, что ему настал безоговорочный пиздец, потому что Мария теперь перевела свой пронзительный взгляд на него. Парень робко поднял глаза и пожалел, что вообще на белый свет родился, ибо от судьбы Волан-де-Морта его спасали только несколько рядов парт и правила приличия, не позволявшие бить студентов. Во взгляде мисс Торпе сквозило разочарование смешанное с презрением. Черт, ей же не докажешь, что он так не думает, а просто деда, как лоха, разводил, и теперь за гнилой базар ад-Дина очаровательная Мария выебет без смазки именно его, безнадежно влюбленного в нее студента. — Вот как, — потянула мисс Торпе; Альтаир увидел, как лысый чмошник вел пальцем по горлу, показывая, что он может заказывать себе молитву за упокой души. — Чтож, я искренне надеюсь, что Альтаир и на следующей паре блеснет своими познаниями. Более того, господину Умару и госпоже Мод будет очень любопытно узнать о весьма не прогрессивных взглядах своего сына. Робер довольно улыбался, уже представляя, что подруга сделает с его любимчиком за мизогинный бред, который нес неуважаемый им Рашид ад-Дин, а если она еще и позвонит Умару и поведает про недостойное поведение сыночка, Альтаирчику дома придет кабзда, ибо господин Ла-Ахад, часто бесплатно защищавший в суде жертв домашнего насилия, мягко говоря, не принял бы точку зрения отпрыска, а учитывая, что поведает ему об этом Мария... В этот момент де Сабле уверовал, что есть Божие проведение. — Мисс... Я... — начал было говорить Альтаир, но Мария даже не стала его дослушивать, просто ушла с гордо поднятой головой, а в след за ней и Волан-де-Морт, напоследок показав старику язык и радуясь, что в этом мире стало на двух опущенных больше. Рашид ад-Дин в этот момент понял, что его самый способный ученик, Альтаир ибн Ла-Ахад, оказался самым позорным каблуком.

***

В аудитории сильно пахло чем-то сладким, вероятно, какими-то фруктами. Альтаир не понимал до конца, персик это или хурма, но по странно перекошенной роже Джубаира аль Хакима, их преподавателя риторики, мог сказать точно: сегодня, конкретно вот в данный момент, его глубокоуважаемый и самый любимый, конечно, после Марии, преподаватель пребывал в состоянии измененного сознания под действием каких-то веществ растительного происхождения, имевших очень ярко выраженный "прущий" эффект. В таком состоянии он, правда, пребывал перманентно с самого зачисления Альтаира на юридический факультет. Не сложилось как-то видеть этого замечательного человека в приличном образе и своем уме, но что ж поделать, не он такой, жизнь такая... Господин Сибранд вон тоже любитель выпить редкостный, но только на парах этим старался не баловаться. Загадкой для юного студента оставалось одно: правда ли не знало руководство их прелестного учебного заведения о том, какой пример своим поведением их работник преподает учащимся или же из-за нехватки кадров по данной специальности закрывало на то свои глаза. Унылое настроение и поганые мысли из его головы тут же улетучились, уступая место интересу и предвкушению чего-то новенького, ведь каждый раз этот мужик умел удивить, не зря все таки занимал свою должность. По тому, какую эксцентричную пьесу он поставил в начале года, хоть Альтаир и предпочел вместо неё созерцать ноги одной конкретной милой девушки, сразу стало ясно, что мужик он будет кайфовый... Кто же, собственно, знал, что в прямом смысле этого слова. В любом случае, чуйка Альтаира не обманула, и Джубаир с его пристрастиями прекрасно разбавлял собой гнетущую атмосферу и строгость преподов, превратив свой предмет в невероятное шоу "угадайте, студенты, под чем я сегодня" выдавая на хоть и редких, но запоминающихся на очень долгое время лекциях такие перлы, что сам Альтаир в свои лучшие годы мог разве-что курить в сторонке и тихо завидовать. Когда он занял свое место за старой, но достаточно чистенькой партой, он мог наблюдать, как господин Джубаир, выпрямившись напряженно, аки тетива, что-то пережевывая, пускал слюни и неотрывно глядел в стену, что-то периодически мыча. На слова это походило мало, скорее это было чем-то сродни коммуникации обезьян, ну, если бы при этом обезьяны держали во рту воду. Растрепанные волосы, синяки под глазами и бледноватая кожа, не глаженная многими месяцами цветастая рубашка - все это в купе со странным поведением определенно точно наводило на мысли о том, что он в той или иной мере точно употреблял, только вот никого в деканате и выше это не интересовало. Пока Джубаир пытался совладать со своими галлюцинациями, все студенты смогли занять свои места и с интересом наблюдали за ним. Он же от своего излюбленного занятия, наблюдения за плывущими стенами, все никак отрываться не хотел, и кто-то с задних парт, выкрикнув какую-то оскорбительную глупость, вроде, "торчок", запустил в мужика ручкой. Тот, видимо, счел это как сигнал свыше и, уперевшись ладонями о стол, начал презренные взгляды кидать в сторону своих подопечных. Вся аудитория дружно притихла, ожидая нового интересного контента. И тут преподаватель с громким вздохом, шмыгнув при этом носом, встал. — Люди - это самое настоящее зло! — выдал он цитату древних мудрецов из Алжира и сложил руки за спиной. Ну как же Ла-Ахаду сука везет с расписанием, уму не постижимо! Что не пара, то собрание ушибленных на голову сектантов, которые, вдохновившись весьма сомнительными статьями из второсортных журналов или травкой, решили присесть всем на уши своими великолепными размышлениями в духе "вокруг нас всех заговор масонов, рептилоидов и пидорасов". Ну в том, что в этих стенах обитал один конкретный заговорщик-пидор, который примкнул, может, к масонам, Альтаир не сомневался совсем, но во все эти сказки о пришельцах в парламенте США и мудрой мудрости верилось мало. Плюс во всем этом представлении был только один - аль Хаким, ходячий мем, и если Рашид душил страшным количеством сексизма, заунывными лекциями, методично пропихивая свою точку зрения, то этот великолепный мужчина предпочитал полагаться на эмоции, а конкретно на истерики, и фонтанировал он хоть и бредом, но таким странно забавным. — Люди зло! Все вы зло, все... Вы нас погубите! Я вижу, я вижу, я вижу. Эхх, мы умрем, мы все умрем от ваших рук, нелюди, ироды! Он начал истошно орать и в истерических конвульсиях трясти свой стол. Явление такое его искреннего переживания было им всем уже не ново. Кричать, будто его режет кто, он любил пуще де Сабле, а ещё любил кидаться стульями в окна. На студентов, как и на людей в целом он, правда, в своих приступах ни разу не кидался и замечен в каких-то таких наклонностях не был. Альтаир краем глаза успел заметить, как сидевшие справа от него на несколько рядов ниже студенты достали свои телефоны и начали вновь снимать взбесившегося преподавателя. В прошлый раз это ничем хорошим не кончилось: Аббас снял завывания этого блаженного на парте и проповеди о страшном конце света, смертях в самых ужасных муках, а так же предложения по спасению путем принесения в жертву кроссовка Рауфа, от чего тот отказался сразу. Разлетелось это видео по всем чатам и группам, даже, кажется, попало на столы к преподавателям, но вдруг после того резко исчезло. Сам Аббас пожаловался, что был вызван на "профилактическое полоскание" деканом, который немедленно потребовал любые видео и фото материалы удалить. Ходила легенда, что где-то до сих пор призраком гуляют обрывки того видео. Лично Альтаира не обрадовал тот факт, что пришлось избавиться от в достаточной мере забавного стикерпака с участием господина Джубаира, но это можно было пережить. После аль Хаким резко упал на колени и отпихнул в сторону стул, который упал на фикус, стоящий рядом со столом, и погнул ему пару веток. Любовью к растительностью их преподаватель юридической техники известен был давно, а потому в кабинете его и аудитории, где чаще всего проводились пары по тем предметам, что он вел, все было обставлено горшками. Варил ли он из кого-то из своих "подопечных" разного рода настойки и прочие такие штуки по сей день оставалось загадкой. Хоть кабинета Альтаир его и не видел воочию, но готов был руку на отсечение дать, что там он себе организовал буквально райские кущи. Вот в аудитории, где он сейчас находился было все: от суккулентов и до маленьких лимонов, ну, или чего-то на подобии. Фикус, вне всяких сомнений, было невероятно жаль, ибо если его хозяин невменяем, растение ни в чем не виновато... Если конечно этот гений не додумался изготовить что-то из фикуса. Выползши на карачках из под стола в неожиданно надетом на головы алюминиевом старом грязном и поцарапанном ковше, Джубаир сел на жопу, вновь иступлено глядя, но уже в пол. В его сторону прилетел ластик, который, попав по алюминиевой посуде, издал характерный звон, от чего препод вскрикнул и подрывался. По глазам видно, какие невероятные мысли о смысле жизни и бытия поражают его. Он бегает ошалелым взглядом по аудитории, от того, как его карежит, самому Альтаиру стало не по себе. И тут внезапно, встав ровно он, будто бы пришел в себя, на лице отразилась решимость... Но как оказалось секундное затишье и прояснение длились недолго. — Нужно сжечь книги! Книги - это рассадник зла, книги уничтожат нас. Все, все, что там написано, ложно! Это дурман, опиум для народа, — ну опиум, не опиум, а сам Джубаир наркотики-то употреблял ещё с какой охотой. И вот с этими самыми словами он кинулся лихорадочно выгребать с полок труды различных деятелей науки и искусства, кинул на пол все документы, что были на его столе. Собрав все литературные произведения и бумажки, он принялся сгребать их в кучку, то и дело поправляя свой импровизированный головной убор. Пока изумленные студенты тихо посмеивались, пристально глядя на препода и снимая все на свои телефоны, тот что-то бубнил себе под нос. — Я должен спасти умы людей от этого греха! Я должен, я должен, я должен... Эх, как же тяжела моя ноша, как же велика моя миссия! Я должен сделать это ради вас, ради человечества. Я обязан сжечь все это, ради того, чтобы спаси их души! Они закоснели в своих заблуждениях, и от этой болезни есть лишь одно лекарство... Огонь! Дверь внезапно распахивается, на пороге стоял, держа в руках большую папку документов, Робер де Сабле. Он делает несколько шагов вперед, непонимающе глядя на стоящего на коленях перед грудой книг своего коллегу. Только лишь Альтаир, в отличии от всех остальных увлеченных действом, замечает, как припухли губы де Сабле, а ещё как в разрезе воротника рубахи прибавилось несколько лиловых отметин, и, ясное дело, он знает, кто над этим постарался. И снова лысый хуй испортил всю малину своей рожей, ах если бы Альтаир мог от него избавится, как бы хороша и спокойна была бы его жизнь! Ах, мечты-мечты... Робер беспристрастно оглядел всех присутствовавших, от чего студенты попрятали свои телефоны, боясь повторить судьбу Аббаса. Особенно недовольный и долгий взгляд был брошен в сторону Альтаира, вмиг сделавшего самое независимое и одновременно с тем скучающее выражение лица. Робер, видимо, так и не поняв, что, собственно, происходит, вопросительно глянул на зашевелившегося Джубаира. Тот поднялся с такой одухотворенной рожей, будто прозрел, и ему явились пророк Мухаммед, Богородица и архангел Гавриил единовременно. Он просиял улыбкой и ринулся в сторону де Сабле, с восторженными воплями спотыкаясь о гору книг, о которой он, видимо, забыл. — О, мессия! — закричал он, тут же грохнувшись на локти на пол, что выбило из его легких весь дух. Он все же не унывал и воззрился снизу вверх на скривившегося Робера, начинавшего медленными шагами отходить на приличное расстояние. Джубаир начал ползти к объекту своего внезапного обожания. Интересно, а что об этом бы подумал декан Плантагенет. Созерцать недовольную и слегка смущенную всей происходящей вокруг ересью рожу Волан-де-Морта было для Альтаира, словно бальзам на душу. — О, свет в темной-темной ночи, ты станешь нам спасеньем! Ты укажешь нам путь и проложишь дорогу! Ты наша единственная надежда на лучший мир! О, мессия! — Я понял... Зайду попозже, — де Сабле развернувшись в обратном направлении быстрыми шагами под возмущенные вопли обредшего надежду на светлое будущее аль Хакима, лишь только в дверях он на пару секунд остановился. — Господи прости, да ну его нахер... Хлопнула дверь, стукнулся о её хлипкое дерево лоб Джубаира. Остаток пары они провели слушая тихие всхлипы и причитания об их обреченности.

***

Была у Альтаира невероятно пагубная привычка, которая уж давно конкретно так мешала ему жить... И нет, было это не употребление спиртного или табака, все было куда серьезней. Привычкой этой было оставлять все на потом. Например, уборка всегда переносилась на неопределенный срок, а все просьбы родителей блокировались мифическим "щас", которое никогда не наступало, а уж о своих обязанностях ученика он забывал и вовсе. Устно значит не задано - знакомая всем простая формула счастья любого ученика и студента, и Альтаир ей следовал безоговорочно. Более того, "не задано" у него периодически распространялось и на письменные работы, которые всегда приходилось заставлять себя делать уже глубокой ночью или прямо на уроках. Никакие замечания от учителей и нотации от родителей не могли вставить Альтаиру мозги на место и заставить его перестать пренебрегать трудом. Ведь труд сделал из человека обезьяну, ну, или там было наоборот, в общем-то это совсем не важно... Его благочестивый и исполнительный папенька так надеялся, что университет, высшее учебное заведение выбьет из сыночка дурь, а получилось наоборот: сыночек пошел выбивать дурь из всех, кто там работал и учился. А ещё систематически забывал про то, что теперь каждое письменное задание тщательно проверяется и ему теперь отмазки "собака обоссала тетрадь" не хватит, нужно было что-то убедительнее. А ещё преподы больно уж злопамятные, и твою безалаберность вспоминать будут до гроба. В особенности он отличился на парах у мисс Торпе своими знатными подкатами, после которых она начала так дрючить бедолажку рефератами, что Ла-Ахаду пришлось напрочь забыть о спокойной жизни, а сидеть и клепать в припадках ненависти к будущей работе никому не всравшиеся сорок листов чистого текста. Сделать то он сделал с горем пополам и слезами на глазах под конец процесса, а вот напечатать совсем забыл. И в голову это пришло ему только лишь тогда, когда он переступил порог аудитории, где проводились пары немецкого. Уже десять минут как шла пара, а светлая макушка господина Сибранда не маячила даже в коридоре у их аудитории. Студены в отсутствии же надзирателя принялись развлекать себя сами, кто во что горазд. Орали, что сумасшедшие, громко ржали над пошлыми шутками, шелестели упаковками и пили пиво, усевшись задницами на парты, чего им бы не простил их преподаватель немецкого, будь он тут, конечно. Хоть он был, по наблюдениям Альтаира, редкостный алкаш, но выглядеть всегда старался вменяемо, в отличии от наркомана Джубаира, к тому же был пунктуален. Чтобы он не явился на пары - это нонсенс! Должно было или случиться землетрясение, которое снесло бы к чертовой матери пол города и погребло его под обломками домов, или цунами, которое бы затопило все вокруг... Хотя нет, даже тогда он бы откопался и приплыл на лодке к ним проводить пары. Ещё бы и ругался на маленькую посещаемость. Герр Сибранд был из тех самых требовательных, вредных и изворотливых преподавателей, что обычно ведут никому не нужные предметы и которые всегда появляются всем на зло на рабочем месте. Но стоило признать одно: материал он все де студентам давал и спрашивать было что, тут его упрекнуть было невозможно. Пока пара все больше начинала превращаться в увеселительные мероприятия с песнями, плясками и едой, Альтаир с желанием косился на стоящий в углу принтер и сложенную рядом аккуратной стопкой для него бумагу. Принтер в ответ глядел в самую душу парню, так и манил к себе, ибо был он единственной слабой надеждой на спасение. Если уж он явится к Марии с не распечатанным вариантом реферата, то она выльет на него ушат помоев, но как говорила мама, чужие вещи без спроса трогать нельзя. Но в таком случае его ждет самая страшная казнь, а перед этим участь быть изнасилованным морально... Но и спросить возможности не было, хозяин всего этого великолепия куда-то пропал и явно не собирался возвращаться в ближайшее время. И ему все равно сегодня уготована судьба умереть, а раз так, то нужно позорится до конца. Выебет его Мария, не выебет, а в итоге он все равно окажется на разделочном столе у своего куратора и вот тогда его больше ничего не сможет спасти. А с другой стороны, попытка - не пытка, можно попробовать подключить принтер к телефону, на котором у него хранились файлы-копии, да распечатать по тихой, пока препода нет. А раз его нет, то и ругать его будет не за что. Подумаешь, листов в стопке на порядок убавится, Сибранд с его извечной синькой того даже не заметит, скорее всего. Да и что он вообще ему сделает, если все же соизволит явиться? Ну, побухтит немного, скажет, что так нельзя и все такое, а дальше? А дальше ничего, не будет же Альтаир в его личном ноутбуке, спокойно стоящем на столе, ковыряться, в самом деле. Взвесив все за и против и поняв наконец, что ему сами Боги неспослали такой невероятный шанс, и он вот-вот его упустит, парень решительно поднялся с места и направился в сторону стола преподавателя летящей походкой и с радостью в душе. Похоже, сегодня - его не последний день на этом свете и, кто знает, может статься так, что если он хорошо выступит с рефератом, может его любимая даже похвалит его и у Альтаира останутся силы на то, чтобы отбить нападки де Сабле. Но все это пока в мечтах и нужно действовать, чтобы мечты стали реальностью. — Подымайся, братец-кролик, — он легко тронул Рауфа по плечу, проходя мимо и сгребая в охапку его колонку. Рауф вроде бы занимался починкой техники и на кружки соответствующие некогда ходил, должен был знать, в отличии от Альтаира, как состыковать его мобилу и ту страшенную бандурину на тумбе у стола Сибранда. Парень тут же обернулся к нему лицом и встал. Затеи Ла-Ахада никогда не были юноше по душе, но Альтаир знал, что Рауф ему не мог отказать. Он в целом не отказывал никому, кто нуждался в помощи и, не смотря на грозный внешний вид, был очень мягким и добрым, не боясь это демонстрировать. В какой-то мере стыдно использовать друзей ради достижения своих целей, но все, что волновало Альтаира сейчас, так это возможность уйти от наказания за не вовремя сделанную работу. — Нужна твоя помощь. — Очередная стремная идея родилась в твоей голове? Удиви, — усмехнулся без малейшего намека на злобу Рауф, и они в общем хаосе и гомоне прошествовали к столу. Альтаир по-хозяйски свалился на стул, скрипнувший под ним от привалившего веса. Он медленно и с интересом оглядел царящий на столешнице порядок: ручки все стоят в стаканчике, строго черного цвета, там же и длинные заточенные карандаши, аккуратно сложенные папки и документы. Сибранд, видимо, страдает лютым перфекционизмом, раз так ревностно блюдет у себя порядок. На вершину одной из этих стопок приземлилась круглая черная колонка. — Надеюсь, что за эту твою инициативу мне не придется платить жизнью или рисковать конечностями. — Неа, — отрицательно покачал головой Альтаир; никто не обращал на них внимания. Внезапно его взгляд останавился на зажимающем в углу Наилю Аббасе, который что-то шептал ей в шею и, не церемонясь, дергал на ней одежду. Она еле слышно стонала, но Альтаир способен это различить. Хочется набить Аббасу морду, но парню нельзя марать руки. Он и так сегодня достаточно сделал, чтобы утроить себе привычную уже порцию унижений от куратора, и ещё одной драки в этих стенах хватит ему уже на разговор с его родителями. Пока парочка страстно целовалась и пихала свои шаловливые ручонки куда не попад,я Альтаир за созерцанием этого процесса совершенно упустил, что рядом стоит Рауф. И когда тот устремил свой взгляд туда же, от чего-то себя одернул и поспешил заговорить вновь. — Подключи мне принтер к телефону и дальше я сделаю все сам. — Давай сюда... — из кармана Альтаир достал черный айфон и протянул другу. Тот получил его уже разблокированным и, доверив Альтаиру включить какую-нибудь более сносную музыку, ушел к тумбе и стоящему на ней черному принтеру. Попса, которую очень любил Рауф, ничем плоха не была, но по представлениям Альтаира мало вписывалась в общий антураж кабинета немецкого. Ну да, сейчас этот кабинет больше походил на балаган с цыганами, где гадали на таро и орали тупорылые анекдоты, но все же... Все же хотелось чего-то более одухотворенного, чего-то более воодушевляющего на великие дела. Нужно было подобрать песню, которая бы идеально описывала немецкий дух, такую песню, чтобы даже у него, араба, рука сама тянулась... Так, стоп. Видимо пребывание на заряженном патриотизмом и любовь к Родине стуле герра Сибранда Альтаиру не шло на пользу. Пока Рауф усердно копошился где-то справа от него, периодически ругаясь и перебирая провода в поисках какого-то определенного, впрочем тут Альтаир не помощник, ибо он понятия не имел о том, что вообще этот самый провод из себя должен такого представлять. Потому он только и мог, что наблюдать, как сидящие на первых рядах девочки смеются, смотрят какие-то фильмы и играют в карты, парни устроили чуть поодаль шуточную драку. Кто-то играл в крестики нолики, кто-то рубился в морской бой. Парочка интеллектуалов на задних партах, что внимали каждому зорву деда Рашида про женщин на его лекциях даже разложили себе шахматную доску из листочка и всевозможного мусора, заменявшего фигуры. Альтаир перевел свой взгляд на Наилю и Аббаса, что перебрались в более темный угол, над их теперешним местом для прелюбодеяний уже как с месяц не горела лампа, поскольку починить её не доходили руки ни у кого, и герр Сибранд сам им на то жаловался. Они, собственно говоря, темнотой и пользовались, не стесняясь страстных поцелуев и весьма интимных ласк половых органов друг друга. Не слишком то пристойное поведение, учитывая какое количество человек сидели сейчас с ними в одной аудитории. Правда остальным их достаточно громкие стоны, видимо, не мешали, и только лишь один Альтаир мог лицезреть весь тот творившийся на задних партах аудитории разврат. От чего-то парню стало непреодолимо мерзко на них смотреть, тут же потребовалось чем-то себя занять. Вопрос с музыкой оставался нерешенным, и, вспомнив это, Альтаир принялся рыться в ютубе, ибо ничего путного у Рауфа скачано не было. Он не фанат немецкого языка и всякого рода торжественных маршей, на которые по воле случая и из великого желания постебаться сегодня тянуло Ла-Ахада, потому на его музыкальный вкус в этом плане надеяться абсолютно не приходилось. Самым первым, что пришло ему в голову при словосочетании "немецкий язык" стала группа Rammstein. Он обычно такое не слушал, метал все же не был его любимым жанром музыки, ну не привлекали его орущие под электро-гитару мужики и хоть ты убей, а уж как он услышал что-то подобное у собственного куратора, так и вовсе стал тихо ненавидеть всю эту тему. Но сейчас был особый случай, потому он уверенно нажал на какой-то из их клипов и отложил в сторону чужой телефон. Стоило признать, музычка у них была все же ничего. Народ стал потихоньку обращать на него, Альтаира, внимание и на играющий из маленькой колонки метал тоже. Сам же Альтаир зацепился взглядом за торчащий из стаканчика черный маркер. В голове родилась одна очень интересная идея на тот случай, если его преподаватель все таки явится, и он протянул в нему руки ровно в тот момент, как на стол рядом с ним приземлился его айфон. Рауф же, закончив с настройкой принтера, обратился к другу: — Я закончил, делай, что ты там хотел и... — он нервно покосился в сторону маркера, который Альтаир уже вертел в руках и осматривал со всех сторон. Взгляд ту же начал выискивать зеркало. Ох, по недовольному лицу Рауфа было понятно, что он догадался о том, что Альтаир задумал. Сам же Ла-Ахад расслабленно закинул ноги на стол и неспешно снял крышку с черного маркера. — Постарайся не разводить тут свинарник. — Не учи ученого, — хмыкнул Альтаир, умолчав о пикантном продолжении этой великолепной фразы. Он коварно улыбнулся поспешившему ретироваться другу и обернулся в сторону печатающего сорок листов страданий и боли нескольких его прошлых бессонных ночей, удостоверился, что все идет как нужно по его плану. Когда он это писал четвертый день подряд, то готов был поклясться, что отсидел себе на том несчастном стуле жопу до такой степени, что она стала квадратной. Ну а ещё возможно заработал себе знатных размеров геморрой. Зато мучился не зря: сейчас хотя бы четвёрка, а он именно на эту оценку и рассчитывал, абсолютно точно не ниже, была у него в кармане, поскольку таких усилий и упорства по отношению к учёбе он не прилагал никогда. — Всё будет нормально. У него-то точно все будет просто превосходно ближайшие несколько часов. Ближайшие несколько часов до пороки с пристрастием, которую непременно ему организует любимый куратор де Сабле. Но о той порке он сейчас не то, что не думал, а совершенно забыл, ибо заботило его лишь то, как бы себе покрасивее намалевать усишки под носом, обязательно квадратные. Смотреться в экран телефона была не шибко то и удобно, но иных средств наведения марафета под рукой не было, пришлось довольствоваться тем, что он имел. В конце концов не бежать же в женский туалет, чтобы намалевать себе боевой раскрас. Решив не довольствоваться малым из подвернувшихся под руку нескольких листов бумаги, скотча и ножниц Альтаир быстренько смастерил себе кривенький бумажный кораблик. Нарисовав по центру его фаллос и нацепив на голову, Альтаир встал со своего места и строевым шагом стал обходить стол по кругу, кривляясь и выдавая все те несколько слов, которые знал по-немецки: — Bleistift, schmetterling, schwanz, apfel, baum,— с видом самого настоящего коренного немца повторял Ла-Ахад. Он чеканил каждое слово так, будто собирался этим кому-то объявлять войну, чем незамедлительно привлек внимание парней, подло захихикавших и начавших ему хлопать. Для важности и большей аутентичности не хватало тяжелых ботинок и кителя, а так все было: и усы, и фуражка, и орущие на немецком мужики. Единственным словом, которое из вей композиции он смог разобрать, было слово "Deutschland", которое раз за разом повторял солист. — Bleistift, schmetterling, schwanz, apfel, baum! Deu... Deutschh... Deuts... Ай та похуй, Дочьлант! Дочьлант, Дочьлант, убер... Э-э, не, дальше не знаю. И вот, пока он расхаживал туда-сюда привлекая к себе все больше и больше внимания, закончилась песня "Deutschland", а вместо неё заиграла какая-то совсем ему не знакомая. Играли флейты, было не сильно громко слышно басы, задорная мелодия на манер средневековых. Тут Альтаиру стало любопытно что это, взглянув на экран он увидел надпись "гимн Люфтваффе", а в комментариях многочисленные споры. Одни доказывали, что это не гимн, стараясь приводить какие-то источники или же тупо всех оскорбляя, как пойдет, другие же напротив аргументировали свою точку зрения "Мой дед сказал Люфтваффе, значит Люфтваффе, деду я верю". Что такое Люфтваффе Альтаиру было, честно говоря, до сраки, ведь зазвучали слова "Was wollen wir trinken", а раз слова были немецкие, то пусть играет. Принтер позади него печатал лист за листом реферат, Альтаир же только изредка к нему подходил, чтобы забрать небольшую партию бумаги. В аудитории царил хаос, и Аббас с Наилей все никак не прекращали рукоблудие. Ла-Ахад начал тихо подпевать, как слышал, получалось скверно, но зато весело. Тут он услышал щелчок, а, когда обернулся, увидел своего преподавателя немецкого языка. Герр Сибранд стоял с таким гневом на лице, что Альтаиру сложно было описать словами. Вместо того, он выровнялся по струночке и: придерживая одной рукой свой головной убор, громко и четко заорал: — Здравствуй, фюрер! — Альтаир широко улыбнулся. Лицо его препода тут же так значительно перекосило, что уже было и не угадать, какую эмоцию он хочет выдать. Сибранд выронил из руки папку с тетрадями, которую нес, разом побледнел, позеленел, потом пять побледнел. В синих глазах от чего-то читался непередаваемый ужас. Именно в тот момент Альтаир и понял, что шутка с приветствием, усиками и песней стала крайне неудачной, но преподавателя было уже не остановить: он тут же развернулся и в расстроенных чувствах ушел прочь. Не видать теперь Ла-Ахаду Автомата по немецкому, ох не видать...

***

Альтаир начал молится. Верующим он не был никогда. Ни Аллах, ни Будда, ни Яхве и иже с ними никогда не казались ему привлекательными, особенно с предпочитаемым им образом жизни. Не вписывались как-то алкоголь и тусовки каждые выходные в большой шумной компании у кого-то на дому в праведную жизнь верующего человека. Но вот именно сейчас помочь ему могла лишь молитва, поскольку мыло не помогало отмыть наспех намалеванные перманентным маркером усишки типичного такого обиженного австрийского художника. Ну, художником этого человека можно было считать с большой натяжкой, а ещё к огромнейшему сожалению Альтаира вода, что лилась у них из кранов, не была святой и магическими свойствами не обладала, а ещё была до омерзения холодной. Он наполовину опустошил мыльницу, тер изо всех сил, но поганый черный цвет никак не хотел сходить с кожи. В зеркале позади себя он увидел запыхавшегося Рауфа, шагов которого не смог услышать из-за шума льющейся из под крана воды. В руках парень держал какую-то странную металлическую, судя по блеску и цвету, круглую шайбочку. Продышавшись и подойдя к Ла-Ахаду вплотную и с сочувствием в глазах по-дружески похлопав по крепкому плечу, сунул ему в руку губку для посуды из нержавеющей стали. Глаза Альтаира тут же округлились. — Ты че? — только и смог выдавить из себя он, смотря попеременно то на бытовую утварь в своих руках, то на Рауфа. Когда пару минут назад он убежал, обмолвившись, что знает действительно чудодейственное средство, которое спасет жопу Альтаира, он подарил ему надежду. Как оказалось, напрасную. Когда Альтаир просил Аллаха о спасении и мысленно твердил, что готов на любые адовые муки, он вообще не это имел ввиду. — И вот это что ли твой хваленый способ? — Ну, а что тебе не нравится-то? Я так брата отмывал... — как-то возмущенно, но все же с ноткой растерянности ответил его верный товарищ. Он то, конечно, человек хороший, из любой беды выручит, чем сможет, тем и поможет, но иногда методы, которыми любил пользоваться Рауф, были весьма радикальны. Альтаир уже даже начал беспокоиться о душевном и физическом здоровье его младших братьев, да и старших тоже, но этот поток мыслей перебила необходимость как-то отмыться от того позора, что он сам себе и учинил. Рауф нахмурил брови и упер руки в бока, старательно изображая из себя заботливую мамочку-наседку, что кудахчет над непутевым дитем. Он был отличным старостой, все таки, вон как трусился над своими подопечными. — Если ты сомневаешься в эффективности, я могу, конечно, и за хлоркой сходить... — Не надо, так справлюсь! — тут же возразил Альтаир вновь наклоняясь над раковиной. Этот безудержный поток гениальных идей стоило прервать, пока они остановились на чем-то относительно безобидном, вроде этой несчастной губки. Альтаир начал методично тереть, кожа сразу стала нещадно саднить от каждого прикосновения несчастной металлической проволоки к лицу. Было просто адски больно уже через минуту, но усилий своих Альтаир не прекращал, все усерднее растирая кожу. Пригодился бы в такой ситуации Малик. Он всегда знал, как выкрутиться из любой ситуации, и даже в самые тяжелые времена выходил сухим из воды. Аль-Саиф умел принимать верные решения и был умнее раз в пять Альтаира и Рауфа вместе взятых... Вот только сейчас он был на паре у Волан-де-Морта, и уж точно забрать его оттуда не получится. Альтаир слишком хорошо помнил его прошлую попытку и то, как на него орал Монферрат. И ему это очень не понравилось, если быть честным, так что пришлось им самим сложить свои полторы извилины и думать о том, как выкрутиться. А меж тем Альтаир все тер и тер кожу губкой, шипя изредка от уж слишком нестерпимой боли. Он бросил её в раковину и выпрямился, пытливо глядя на свое отражение, тут же ужасаясь. Это не помогало, все стало только хуже, намного хуже, чем Альтаир предполагал по началу. Чертовы усы и не собирались смываться, и только кожа вокруг значительно покраснела и начала очень сильно болеть. Ну, отлично, теперь он ещё больше похож на самого настоящего клоуна и что теперь делать Альтаир, говоря откровенно, не знал совсем... Хлорку пробовать на своей и без того травмированной коже не хотелось, как и белизну, средство для мытья окон и прочие прелести, хранившиеся в злополучной кладовке. Все это было бесполезно. — Все, в пизду! — воскликнул он наспех вытерев лицо футболкой и совсем позабыв о том, что его верхняя губа разодрана он поморщился от внезапной боли. Черт бы побрал его тупость, ну зачем он все это устроил? Вышло не так уж и смешно, он знатно обидел препода немецкого, лишился автомата в семестре и теперь ничто не могло его спасти от ебаного де Сабле. Как только тот узнает, что Ла-Ахад вытворял на паре его хорошего друга, от Альтаира не останется даже мокрого места, а его бренное бездыханное тело закатают в бетон. Рауф поспешил за уходящим из туалета парнем. — Пошли уже, не хочу, чтобы лысое чудовище подумало, что я тут пары прогуливаю. — Тебе знатно влетит по любому, — сказал обеспокоено Рауф, оглядываясь на помещение помещение позади себя, где они парой секунд назад пытались безуспешно избавится от тупорылого решения Альтаира. — Так что, минутой больше, минутой меньше, какая разница? — А такая: если я просто не явлюсь, он позвонит отцу, а уж этот мне устроит дома.

***

Впервые в своей жалкой и короткой жизни Альтаиру довелось испытывать такое странное и мерзкое чувство, как стыд. Ну, может быть такое было и раньше, но его память услужливо решило это скрыть, за что Ла-Ахад был ей безмерно благодарен, ибо вспоминать такое каждый раз - чудовищная пытка. Сейчас на него хихикая и скалясь глядела не то, что вся группа, а весь поток. Видимо, студентов очень позабавил его сконфуженный вид, мокрое и красное местами от сильного трения металлической губкой лицо. Аббас сидел и победно ухмылялся, скрестив руки на груди, а Наиля что-то страстно шептала ему на ушко. Произошедшего сегодня утром в столовой никто уже и не помнил, ну конечно. Малик же всем своим видом показывал, какой невероятный испанский стыд он испытывает из-за друга. Он закрыл лицо руками и мычал ругательства в сторону Альтаира. Даже Рауф, старавшийся сохранять хотя бы видимость спокойствия, отвел от него свой взгляд, уставившись куда-то себе под ноги. Но вся проблема заключалась не в них, не они заставляли Альтаира в буквальном смысле краснеть от ужасного чувства, съедающего его изнутри все больше с каждой секундой. Причиной была мисс Мария Торпе. Мария сейчас стояла перед Альтаиром, очень уж осуждающе и зло на него глядя. Она скрестила на груди руки, нахмурившись, и в ее голубых глазах, что были милее Альтаиру его собственной жизни, мелькала страшная ярость. Так смотрят на крыс, грязных и мерзких животных, что таскают со стола еду, прячутся в норах и катакомбах. На крыс, которые переносят множество болезней... А ведь нацизм это такая же болезнь, и одна его неосторожная шуточка в сторону преподавателя немецкого, о чем Мария уже наверняка была осведомлена, наверняка заставило её полагать, что и сам Альтаир не был чист на руку и помыслы. А ведь он совершенно не был против каких-то народов и, уж тем более, не желал их истребления. Он просто не думал, что все так повернется, и вот именно его беспросветная тупость привела к таким плачевным последствиям. Ла-Ахад просто слишком поздно сообразил, какой ад его ждет. Заслуженный ад, между прочим... Поэтому, ему оставалось лишь молчаливо опустить свой взгляд, следуя примеру Рауфа, на носки собственных кроссовок. Мария молчала, а Альтаиру довелось впервые задуматься о своем поведении. Такого действительно ранее не происходило. Даже если парень в школьные годы творил лютую дичь, галимый беспредел, он никогда и не перед кем за это искренне не извинялся, сколько бы ни ругал отец, объясняя ему важность соблюдения строгих правил поведения в обществе. "Не будь похож на обезьяну!" — из раза в раз твердил Умар сыну. Кто знал, что для осознания этой простой истины Альтаир должен до потери пульса желать свою преподавательницу, в честную и правильную мисс Торпе. В пунктуальную, справедливую, умную Марию, которая на фоне него казалась непостижимым идеалом, а самому студенту было даже как-то неловко стоять рядом... Надо же, она даже рта не открыла, а Альтаир готов рыдая броситься к ней в ноги с извинениями. — Извините за опоздание, мы... — начал скорбно и подавленно Рауф, приготовившись уже к публичному унижению. Посмотрев на старосту мисс Торпе чуть смягчилась, лицо её приняло спокойное выражение. — Здравствуйте, господа студенты, присаживаемся, — перебив его она легким жестом указала на аудиторию. Рауф тут же скользнул мимо Альтаира, до которого спустя лишь только несколько секунд дошел истинный смысл слов. Когда его верный товарищ занял место за своей партой, Ла-Ахад решил к нему присоединиться и неуверенно поплелся в ту сторону, куда чуть раньше бодро шагал его приятель. Но тут на пол пути к заветному месту рядом с Маликом, которому очень заметно поплохело, парня остановила преподавательница, ловко ухватившая его за капюшон наспех накинутой после умывания рожи толстовки и чуть ближе притягивая обратно к своему столу. — А ты, Альтаир, сегодня постоишь. Единственное, что ему осталось в этом случае, так повиноваться. И не рыпаясь, с видом послушного пса на поводке, он поскакал уныло за своей хозяйкой. И сейчас он действительно ощущал себя не иначе, чем псом, которого будут ругать за то, что нагадил куда не следует. Ужасное чувство, если быть честным, ещё более позорное, чем стыд. Мария садится на стул, смотрит на Альтаира исподлобья и коротко просит на проверку индивидуальное домашнее задание. Альтаир вспоминает про реферат и начинает молиться, едва уже не креститься повторно, надеясь на то, что он в панике и стрессе не намочил бумагу, потому как низ рюкзака был весь мокрым от воды. Он с досадой вспомнил, как уронил его в уборной в зловонную лужу и даже не подумал о том, что там станется с его драгоценными конспектами, учебниками и, собственно, рефератом. К счастью, тот оказался жив. Руки Альтаира мелко тряслись, но он смог совладать со своими чувствами и вот, вдох-выдох, и вот в руках его драгоценной Марии труд, на который он положил целую неделю своей жизни. И все идет по началу хорошо, мисс Торпе спокойно перелистывает страницу за страницей, внимательно изучая текст, очень придирчиво всматриваясь в каждую буковку, каждому предложению уделяя добрых несколько минут. — Скажи мне, мой милый студент, — она медленно повернула голову в сторону обливающегося седьмым потом Альтаира, который был сейчас бледнее самого де Сабле. Кажется, что сердце Ла-Ахада должно было вот-вот выпрыгнуть из грудной клетки, а мозг - поменялся местами с прямой кишкой и избавил его от ужасного бремени мыслительной деятельности. Впрочем, она никогда не была сильно-то и близка Альтаиру, так что он не шибко и расстроился. — Почему у тебя все выравнивание съехало, где табуляция, почему нет нумерации страниц? Каким местом ты делал форматирование? — Жопой... — честно ответил он, только потом поняв смысл сказанного. От того стало ещё хуже лихорадить бедолагу. А ему же ещё все это зачитывать в таком-то состоянии. Ох, плакала его тройка на экзамене по предмету его прекрасной преподавательницы, что зло хлопала на него голубыми глазками. — Не поверишь, Альтаир, я вижу! — язвительно хмыкает она, вновь возвращаясь к листанию страниц. Альтаир и не думал, что его будет так лихорадить и трусить из-за какой-то тупой шуточки и возможности получить двойку за плохо выполненное задание. Пока он стоял, переминаясь в нерешительности и сглатывая каждый раз, стоило Марии кинуть в его сторону хоть взгляд, Альтаир увидел красную от сдерживаемого смеха рожу Малика. Честное слово, была бы его воля, запустил бы в друга чем-нибудь. Вот же козлина! Смешно ему, вы посмотрите, пока сам Альтаир умирает от стыда и ужаса. — А где твой список литературы? Медленно студент повернул голову и посмотрел на реферат. А ведь и правда, требуемого листа на законном месте, то есть в папке, никаким образом и ни под каким углом не наблюдалось. За это несколько раз наклонившийся и обошедший полукругом стол мисс Торпе Альтаир готов был ручаться собственной головой. В глазах Марии это должно быть выглядело, как брачный танец павлина, и она, ударив кулаком по столу так, что подлетели папки, ручки и Альтаир от шока, тут же поспешила сбить с дурачка остатки спеси, что хоть как-то до того на нем держались. Хило, но держались. — Немедленно прекрати! Или тебе хочется поговорить о том, что ты сегодня устроил на паре господина Сибранда? — особенного прилива радости у Альтаира данная тема для разговора не вызывала, он и так понимал, что поступил как полная свинья, и по началу казавшаяся смешной шутка явно вышла из-под контроля. — Давай уже так: какие источники ты использовал? — Ну... — когда ты бываешь с завидной частотой в одном конкретном кабинете одного конкретного лысого профессора, невольно начинаешь подмечать всякие интересные детали. Робер, как выяснил Альтаир, очень любил читать. Для понимания этого не нужно было быть Шерлоком Холмсом, достаточно просто взглянуть на полки, уставленные разнообразными книгами, от классических романов до современных произведений, к примеру, "Ведьмак". Среди всего этого великолепия разноцветных обложек и прочей нечисти, на них нарисованной, большую часть занимали всякого рода книги об истории, и, судя по всему, больше остального Робер обожал средневековье. Тут тебе все аспекты жизни человека в это страшное и нелегкое время: еда, медицина, секс, обряды. Были и "Тамплиеры" от Дэна Джонса, и множество трудов Жака ле Гоффа, но больше всего Альтаиру приглянулись толстенные книги о французских феодалах и их династиях. Как раз приятно ложились эти несколько книжек на его тему реферата, но как только Ла-Ахад вознамерился попросить разрешения воспользоваться ними, Волан-де-Морт тут же послал его нахуй. А Альтаир - молодой человек с принципами, не приходило в его светлую головушку варианта просто-напросто найти электронное издание, не в его стиле так просто сдаваться. Тем более, как ещё можно досадить лысой сволочи, если не спереть у него парочку бесценных фолиантов, пропажи которых он, кстати, пока не заметил. Оно и не мудрено с тем, какой в его кабинете бардак. — Там это... Ммм... У меня вот с собой есть тут парочку книг... И он потянулся к рюкзаку, вознамерившись хоть что-то продемонстрировать заинтересованно заглядывавшей ему за плечо преподавательнице. И в ужасе Альтаир достал из рюкзака насквозь вымокшую книгу, которую мисс Торпе тут же узнала. Лицо её приняло непередаваемое выражение удивления с неподдельным сочувствием, ведь за испорченный томик де Сабле его колесует, четвертует и гильотинирует. — Ладно, допустим я приму такое оформление, если ты защитишь свою работу достойно, — она с гордым видом вручила трясущемуся Альтаиру листы. — Рассказывай, громко и четко, чтобы вся аудитория слышала и слушала. Потом тебе будут задавать вопросы. — А можно я прочитаю? — парень знал, что умирать нужно красиво и с частью, но, бляха, как же еще хотелось пожить на белом свете. — Лапочка моя, — от такого пусти и пренебрежительного, но ласкового обращения к своей персоне, Альтаир чуть от счастья не запрыгал, но смог удержать себя в руках. — С листочка в первом классе читают. Ты вон мальчик взрослый, усики даже имеются, давай, блесни познаниями. По аудитории пробежали смешки, а Малик с характерным звуком уронил голову на парту. Трудно сказать, есть ли на свете более унизительная вещь, чем язвительные подколы из прекрасных уст любимой женщины, но Альтаир готов был терпеть это вечно. Во-первых, потому что заслужил, а во-вторых, даже самая страшная ругань у Марии звучит как обещание вечной и преданной любви. — Ну... Мэ-э... Феодалы в средневековой Франции размножались и размножались... И размножались. А потом размножились, отпиз... Ну, закенселили короля и поделили короче его земли на... Эээ.... На феоды, да, на феоды. А потом они срал... Дрались за землю, и, короче, это, ну, как там это говорится-то... Ну, короче, они пошли арабов дрючить в крестовый поход! — Очень интересно... — Мария откинулась на спинку стула, и в ее глазах Альтаир впервые увидел озорные смешливые искорки. — А арабы что? — Им не понравилось, наверное, — парень смирился с двойкой, поэтому решил хоть как-то разбавить ситуацию и потянуть прикол перед казнью. — Ну, пока... там не пришел... как там его... Саладин! Саладин потом захватил Иерусалим и выгнал христиан... ну, а потом были битвы разные... — Замечательно! Хотелось бы узнать, как Салах-ад-Дин захватил Иерусалим, если на момент Первого крестового похода он и так принадлежал сарацинам, а еще было примерно сто лет до его рождения,— Мария подперла ладошкой щеку, продолжая странно смотреть на своего студента. — Альтаир, солнце, твое счастье, что тебя сейчас не слышал профессор де Сабле, он бы не стерпел такого надругательства над историей. Впрочем, я думаю, у вас сегодня еще будет возможность с ним это обсудить... Неожиданно дверь резко распахнулась и в аудиторию буквально ввалился сам его величество декан юридического факультета Ричард Плантагенет. Все студенты убрали дебильные ухмылки с лиц и тут же встали со своих мест, ибо лицо господина Плантагенета выражало такую неописуемую злость, что он едва мог себя сдерживать. Альтаир сразу понял, что это по его душу пришел любовник Волан-де-Морта, ведь нешуточная драка в столовой и оскорбление преподавателя немецкого не могли пройти мимо деканата. Ла-Ахад затруднялся сказать, что хуже: нудный тошнотворный пиздеж де Сабле или эмоциональная яростная бравада Плантагенета. Мария тем временем поднялась со стула и быстро подошла к декану, нечаянно или намеренно вставая между ним и нерадивым студентом. Он что-то шептал ей на ухо, пока девушка с непроницаемым видом молча слушала. После она снова повернулась к Альтаиру и печально на него посмотрела, а, возвращаясь к своему столу, прошептала: "За реферат получаешь утешительную тройку, надеюсь, это скрасит твою жизнь перед предстоящим..." — Ла-Ахад и Софиан, немедленно ко мне в кабинет! — рявкнул Ричард и так зыркнул на Аббаса, что тот лишь с Божьей помощью не напрудил в штаны. — Оба! Прямо сейчас! Декан вышел, и за ним не отставая направились два "самых успешных и способных" студента. И пока сука Софиан дрожал от страха, Альтаир в голове раз за разом проматывал сказанные его ненаглядной Марией слова. Эта великолепная женщина поставила три бала за тот позор, шо он учинил, чтоб поддержать перед опусканием на самое дно ада! Это ли не счастье? В этот момент Альтаир твердо решил, что однажды назовет Марию Торпе своей женой.

***

И вот смерть настигла его, это Альтаир понял, как только их маленький канвой оказался на нужном этаже. Ричард шел впереди, грозно молчал, сцепив зубы, Аббас старался как можно меньше отсвечивать, Ла-Ахад же уныло раздумывал о грядущей незавидной участи. Как только до его слуха долетели тихие, но полные отчаяния рыдания, что доносились из кабинета их многоуважаемого декана, парень, возведя глаза к небу и поморщившись, помножил свои страдания на два. После сегодняшней порки он не уйдет отсюда живым, как надеялся ранее, его бездыханное тело подвергнется чудовищному осквернению даже после того, как душа покинет его и отправится к праотцам. Перед тем, как зайти в пыточную, то бишь кабинета декана, Альтаир громко вздохнул и под пристальным осуждающим взглядом Плантагенета, что не упустил возможности пошпынять студента, воззвал к Аллаху. — Раньше надо было думать! — рявкул Ричард. Он пинком под зад загнал трясущегося Аббаса, и в след за "подельником" был заброшен и Альтаир. Он не успел даже рта открыть, чтобы начать возмущаться, как дверь сзади захлопнулась, послышался характерный щелчок замка. Куратор его гордо восседал, аки стервятник, на огромном кожаном кресле. Видок у него и правда был чем-то схож с этой не самой благородной птицей: лысая голова да черное оперение и Альтаиру сравнение показалось как нельзя более уместным. Как только они оказались в стенах берлоги декана, де Сабле смерил и его, и Аббаса таким холодным и надменным взглядом, что не терпи Ла-Ахад его каждый день, точно бы смутился. На Софиана этот пронзительный взор стальных глаз явно произвел неизгладимое впечатление, и судя по его сконфуженному виду явно не самое приятное. На правом плече лысого педика лежала голова громко всхлипывающего Сибранда, сидевшего напротив и жавшегося к другу из последних сил. Увидев светлую макушку и едва не рвущие на де Сабле рубашку руки, Альтаир испытал невероятное по своей силе разочарование в самом себе. Теперь то, что он вытворил не казалось таким смешным и забавным, в конце-концов он очень сильно обидел своей глупой шуткой ни в чем неповинного человека. Вот только искренние сожаления в этом, скажем так, логове фантастических тварей никто принимать явно не собирался, вместо этого господа де Сабле-Плантагенеты выбрали вариант растерзать обидчика и растащить его косточки по разным углам. Весь день, с самого начала, явно пошел по пизде и вишенкой на торте стала их "шикарное" совместное времяпрепровождение. — Тише, тише, — успокаивающе шептал де Сабле, приобнимая рыдающего друга за сотрясающиеся плечи и легко поглаживая того по спине, скрытой голубой тканью рубашки в белую полоску. А Сибранд в это время что-то неразборчиво тараторил на странной смеси английского и немецкого. Все, что смог разобрать Альтаир, так это периодические громкие причитания: "Я не нацист!". Герр Сибранд сейчас давился слезами, его куратор де Сабле был преисполнен решимости на этом самом месте обезглавить ученика-бездаря, а декан, обогнув стоящих в неловком смятении мальчишек, уперся бедрами о край стола и серьезно осмотрел их с ног до головы. — Seebrand, chéri, calme-toi. Господин де Сабле мягко стал отстранять друга от своего тела, вознамерившись встать с места и напихать чертям за воротник мужских половых органов, но был вынужден остаться сидеть на месте, ибо преподаватель немецкого мертвой хваткой вцепился ему в шею, не отпуская от себя ни на шаг. — Сиди с ним, я разберусь сам, — Ричард глубоко вздохнул и повернулся к виновникам сего собрания. Итак, промыв анальных отверстий провинившихся студентов можно считать открытым! — Господа неуважаемые лично мной и отныне всем факультетом студенты, я надеюсь, что вы понимаете, по какому поводу тут присутствуете. Во-первых, садитесь, — Плантегенет жестом указывает на стулья, а затем сует каждому ручку и листочек; Альтаир инстинктивно провернул несколько раз ручку в руке и, вспомнив слова Марии про утешительную тройку, немного успокоился. — Во-вторых, вы, гады, пишете мне объяснительные за каждый ваш блядский проеб. То, что вы осмелились натворить сегодня - позорная дрянь! Ещё раз такое повториться, и полетите отсюда к собачей матери, так, что вас после этого ни в одно приличное учебное заведение не возьмут. Вы у меня радоваться будете, если вам дадут в руки метлы и разрешат подметать брусчатку у отдела полиции за углом! — Не ругайтесь, вы же преподаватель, это не по... — начал говорить Аббас, но после того, как декан со всей сил ударил по столу так, что он лишь невероятным чудом не треснул, завалил свой рот; Альтаир же еще раз убедился, что у Софиана развитие, как у деревянного плинтуса. — Будешь мне указывать, первым на отчисление пойдешь! — рявкнул Ричард, и потому, как у него ходили желваки, парни поняли, что лучше его не драконить лишний раз, ибо декану их по стенке размазать, как два пальца об асфальт. — После того, что лично ты за сегодня устроил, не тебе рассуждать, что по правилам, а что нет. Вот раз в тебе проснулось желание поговорить, то с тебя и начнем. Аббас, скажи мне честно, бить казенное имущество университета и угрожать своему одногруппнику осколком стекла - это по правилам? — Нет... — промямлил Аббас и потупил взгляд; вся его показушная смелость тут же улетучилась, едва на горизонте появился более сильный противник. — Вот молодец, зачатки мозга имеются, но чего же ты, блять, ими не пользуешься? Думать в падлу? А надо бы учиться, мы тебе здесь не школа, которая стерпит и утрется! Ты, дорогой Аббасик, в университете, где никто бегать и прикрывать твою голую задницу листочком, прося, чтобы все отвернулись, не будет. Так, дальше... — Ричард посмотрел на экран телефона, куда только что пришло сообщение; по тому, как немного смягчились черты лица декана, Альтаир предположил, что ему что-то написала его близкая подруга. — А дальше ты с завтрашнего дня освобожден от занятий, пока справку от сексолога не принесешь... — Что? — недоуменно спросил Аббас. — Хуй через плечо, — отрезал Плантагенет; Альтаир чувствовал себя зрителем очень плохой комедии и, смотря на Софиана, впервые осознал, насколько хуево он выглядит со стороны, особенно в глазах человека, который ему небезразличен. — Ты и твоя пожружка - любители петтинга в публичных местах, да? А иначе зачем ты ей своей грязной ручонкой в трусы прям на паре залазил, а? Чего молчишь, Софиан? Аббас был уже готов расплакаться, и от одного вида этого дебила Альтаиру стало хорошо на душе. Все-таки день был прожит не зря, раз дурак Софиан отгребает по полной, но у этого действа было одно большое "но" - сейчас придет его очередь принимать хуи за шиворот. — А теперь ты, Альтаирчик, солнце мое, — Ричард презрительно усмехнулся и скрестил руки на груди. — Скажи мне честно, почему ты, профессорский сыночек, бросился с кулаками на ближнего своего? — Так вышло, — Ла-Ахад посмотрел в глаза декану. — Мне очень стыдно, что обидел господина Сибранда, я хотел бы попросить прощение, если он примет мои извинения, но вот Аббас получил заслуженно. Если бы мог дал бы ему еще раз в морду. — Да что ты, уебан? Вот когда тебе даст твоя Т... — вскрикнул Аббас и осекся, едва почувствовал пронзительный взгляд своего куратора; Альтаир вскинул бровь и с неприкрытой усмешкой посмотрел на "подельничка": пусть попробует хоть одно кривое слово сказать в сторону прекрасной Марии, две громадные гориллы его в порошок сотрут, а потом он лично завеет его прах над этой грешной землей. — Значит так, мне кристалически похер, кто начал первый и кто кому не дает, — Ричард неспешно встал и хлопнул в ладоши. — А теперь, как только вы допишите объяснительные, вы пойдете замаливать свои грехи перед господином Сибрандом, священными стенами университета и перед Господом Богом. И я лично прослежу, чтоб ваша вина была искуплена по самого конца.

***

Еще в школьные годы Альтаир читал по программе "Божественную комедию" Данте, и ему особенно нравилась часть, где описывались семь кругов ада, в которых мучались разные дегроиды, наподобие его и Аббаса, ибо декан на пару с профессором заставили их, стоя на карачках, убирать тряпками пол в столовой, в которой с утра устроили дебош. Софиан то и дело зло посматривал в сторону любовничков, живо что-то обсуждавших, пока Ла-Ахад с видом вселенского похуизма елозил тряпкой по сраному полу. Вдалеке послышался стук каблуков, и вскоре в столовой показалась Мария. Лучезарно улыбаясь, она подошла к преподам и что-то сказала. Альтаир приблизился на максимально безопасное расстояние, чтоб иметь возможность подслушать разговор и при этом не быть схваченным с поличным. — Ничему тебя, cher ami, жизнь не учит, — покачал головой де Сабле, скривив губы. — Я уж думал, что ты завязала с подобным... — Брось, Мартин не такой, — отмахнулась Мария. — Мы просто сходим в кино и поужинаем, приятно проведем вдвоем время, понимаешь? Сердце Альтаира пропускало удар за ударом. Его волшебная и восхитительная преподавательница, любовь всей его жизни, идет на свидание с другим мужчиной? Да как такое вообще возможно?! Почему она не видит, как сильно он в нее влюблен? Если бы Ла-Ахад мог, он швырнул эту самую тряпку прямо в лысую голову ебаного куратора, потому что сейчас он, как лох позорный, ползает на карачках перед божественными ногами мисс Марии Торпе! Почему жизнь так несправедлива?! — Ага, конечно, только не говори, что после к нему не поедешь, — хмыкнул Плантагенет и похлопал подругу по плечу. — Может и поеду, если все пройдет хорошо! — Мария подперла бока и смешливо глянула на мужчин. — Я девочка взрослая, сама решу, с кем мне спать... Все, что было раньше, потеряло всякий смысл: пары, конченные преподы, лысая сучара со своим ебырем, плачущий Сибранд и папа со своими нотациями... Дерьмовый с самого начала день не был так уж плох, и было даже очень сносно, если бы Аббас все-таки смог поранить его тем ебаным осколком. Единственное, что не то что терпеть, даже созерцать невыносимо, - любимую женщину, которая проведет сегодняшний вечер и ночь с другим мужчиной. И самым херовым было то, что все, что он мог делать, - смотреть на уходящую преподавательницу глазами побитой собаки. И даже когда уборка в столовке закончится, когда он вернется домой, когда зайдет в душ, Альтаир сможет лишь думать о неземной Марии в объятиях другого...