Видение

Я чувствовал, как промозглый ветер ласкал спину, самовольно оставляя многочисленный след мурашек на тонкой бледной коже. Мне хотелось укрыться от этого беспощадного холода. С тяжким трудом я разлепил веки и осмотрелся. Свечение молочного снега ненадолго ослепило глаза. Вокруг меня расстелилась заснеженная пустошь, лишь в отдалении слабо заметен размытый силуэт, сливающийся с окружением. Ватные ноги незамедлительно вышагивали в эту сторону, увязав в снегу по колено, с каждым следующим шагом осваивая новую глубину. На короткий миг мне показалось, что неведомая фигура слишком далеко, и я не успею дойти на полпути, окоченев среди безжизненной пустоши в одиночестве. Из-за навязчивого страха я продолжил двигаться по снегу с особым рвением, что уже не замечал, как поток ледяного воздуха обжигал мои лёгкие и покрывал их тонким слоем инея. Онемевшие ноги остановились в шаге от призрачной фигуры. Я узнал её. Я с самого начала знал, кто она, но не хотел признаваться самому себе. Она спокойно сидела на сугробе, поджав колени, словно не замечая холода. Ледяные капли обратили ткань её сорочки в хрупкую скорлупку, под которой проглядывались затвердевшие золочёные соски. Её окровавленные пальцы машинально ворошили снег. Я дёрнул её за плечо, и она шелохнулась, отпрянув ото сна. — Гермиона? Что ты здесь делаешь? Что под снегом? — Хочешь это знать? — из мелких трещинок на её бесцветных губах вырывались кровавые капли. — Ты, правда, хочешь это знать, Том? И тогда она остановила на мне свой ледяной взор, замораживая меня. В её тёмных глазницах проглядывалось отражение моей собственной души, замёрзшей и искажённой моими же деяниями, чёрствой и безжалостной, как эта пустошь. Тогда до меня неожиданно дошло: она терпеливо выжидала удобный момент, чтобы наглядно показать мне мою трагическую участь. Бушующая волна страха и ужаса поглотила меня. Попытка уйти и оторваться от её сковывающего взгляда обвенчалась провалом. Снег прочно удерживал меня в тисках, не позволяя двинуться с места. Хладное, безысходное одиночество вбирало меня целиком. Предсмертный горький вздох, чтобы принять своё возмездие. И в следующий миг Гермиона бесследно исчезла, словно испепеляемая морозным вихрем. Я навечно остался один, поглощённый сияющей бездной. *** Я проснулся с грызущей болью в голове и ощущал безмерную усталость, сковывающая мои конечности и мысли. По лицу скатилась липкая капля пота. Тело покрылось испариной, и я ощущал, как постель принимала избыточную влагу. Как правило, подобные сновидения быстро растворялись вместе с пробуждением, но в этот раз всё по-другому. За окном неторопливо поднимался спасительный рассвет. Справа от кровати я услышал сопение Лестрейнджа, а слева за дверью раздавались беглые шаги, спешащие раскрыть свои подарки. Сегодня Рождество. Я стремительно справился с утренним убранством и направился в общую гостиную. Расположившись на одном из кресел, я рассматривал ласкающий сине-зелёный свет огня в камине, который искрился пламенными языками. Легкомысленные беседы между студентами напрочь отвлекали от видения. Медленно толпа первокурсников рассеивалась перед ёлкой, сгребая свои рождественские подарки: кто-то мчался завтракать, чтобы поспеть к совиной почте, прочие лениво потягивались и, как всегда, не спешили, шатаясь, по гостиной, как будто постоянно что-то забывали. Со временем я уяснил, что это была не рассеянность, хотя временами и это тоже, а скорее выраженное нежелание оставлять меня одного. — Я совершенно без сил. — Растягивая гласные, заявил Мальсибер и плюхнулся на диван, громко зевая. — Дрянной сон? — спросил Эйвери. Разом сдвигая Мальсибера к краю дивана и едва удерживая в руках праздничную коробку. — Я летал на Венгерской хвосторогой и единственная мысль, кружившая в голове, как бы её длинные зубы ни раскромсали меня. — Мальсибер вытянул ладони и наглядно изобразил кусающую пасть перед лицом Эйвери, тот, умело защищаясь, атаковал коробкой. Тело Мальсибера немедленно приняло сокрушительное поражение, и распласталась вдоль дивана. — Полагаю, твои родители даруют тебе яйца, — Мальсибер в ответ швырнул подушку, но Эйвери ловко её поймал, как-никак в команде по квиддичу он обладал весомым значением.- Я имел в виду драконьи, — добавил он, вытягивая губы по-лисьи. Ноги Лестрейнджа в тапках с головой вороны раздражающе шоркали по мраморному полу. И при каждом поднятии ноги безжизненные глаза закрывались, как у детской куклы. Он протянул пухлую руку, в которой лежал миниатюрный тканевый свёрток, тщательно скреплённый шёлковою лентой в боцманский узел. -Это тебе, Том, — Тень непробудного сна бегло проскользило мутными картинками. Слабая внутренняя дрожь прошла по телу. И точно не от басистого голоса Лестрейнджа. Все активно принялись обсуждать рождественские каникулы, не обращая внимания, насколько я нерешительно распустил обёртку. На мгновение сердце замерло. Все звуки, заполнявшие просторную гостиную, стихли, и я ощутил, как медленно тело выходит за определённые пределы и балансирует на тонкой грани существующего. Кожный покров сантиметр за сантиметром тускнел. Закоченелые пальцы осязали бархатную карточку с вышитыми буквами. Глаза настойчиво пытались сфокусироваться на имени дарителя. Из глубокой задумчивости меня вывел Мальсибер, дёрнув за плечо. Я считал каждый пройденный шаг до главного входа в большой зал. Гул собравшийся толпы и блаженные лица детей постепенно слились в смутные пятна и раскатистые звуки. Один-единственный волнующий меня предмет пребывал в кармане изумрудной мантии и тянул меня на дно, всё глубже погружая на дно моих смутных воспоминаний. Чрезвычайно тонкая грань сна легко стиралась с произвольным проигрыванием её в разуме. Конкретные детали значительно рознились, и я запутался, что видел ночью на самом деле. Стол ломился от лакомств, но кусок в горло не лез. Никто из сидящих за общей скамьёй слизеринского факультета не приставал с банальными вопросами, замечая невероятно странную перемену моего расположения духа. Конечно, все были в курсе, что впутываться в сугубо личные дела старосты — себе дороже. Через стол напротив меня сидела Гермиона в карминовой мантии и щебетала с соседками, не замечая особо пристального взгляда и страждущего призыва. Она, бесспорно меня игнорировала и лишь когда направлялась к выходу, обернулась, вскользь, оставляя на губах ядовитую ухмылку. Как загипнотизированный, я вышагивал за ней по пятам. Я ощущал каждый стук, звонко ударяемый её каблучком о каменный пол, что доносился в пустующем коридоре набатом. Волосы, раскинутые завитушками по плечам, синхронно вторили прыжку. Запах мускатного ореха вдарил в ноздри, постепенно оставляя отравляющее послевкусие в горле. Меня затошнило. И только тогда я осознал, куда направлялась Гермиона. Я взирал на дверь, ведущую в дамский туалет. Особенную дверь, имеющая высокое значение для меня. Я залетел внутрь со скрипом, как от натянутой тетивы лука, готовая вот-вот разорваться и ударить на финальном издыхании моего врага. Гермиона твёрдо стояла у раковины и успешно делала вид, что ранее отмывала свои нечистые руки. Её небрежно сложенная мантия покоилась на соседнем углу раковины. — С Рождеством, Том! Тебе пришёлся по душе мой подарок? — её брови изогнулись. В голову ломилось тысячи важнейших вопросов, на которые хотелось знать ответы, но ещё не время. Эта девчонка незаметно ввязалась в мою жизнь и, как диверсант, незамедлительно начала подрывать скрупулёзно собранный образ. Я прекрасно ведаю, как поступают с опасными вредителями. Формально осталось избрать верное орудие. — Меня заинтриговал твой презент. К сожалению, я не приготовил для тебя подарок. — Я не ожидала от тебя ничего, — возразила Гермиона, продолжая и дальше пятиться на свои ладони. Я начал кружить вокруг фарфоровых умывальников и следил глазами за собственною добычей, как коршун. Останавливая свой путь паломника за девичьей спиной. Тонкий вязаный свитер обрамлял костлявую фигуру, как вторая кожа, и сквозь упругие узелки вырывались её спинные позвонки, острые шипы стойко обороняли довольно хрупкое тело. Я глядел в отражение её глаз. Карие, как тлеющий костёр в холодный вечер. Всё это фальшь. Её глаза цвета засохшей корочки от царапины, которую постоянно хочется расковырять ногтями. Только лишь Гермиона неизменно вызывала во мне зудящее чувство в груди, которое также хотелось вырвать оголёнными костяшками и вытравить гниющий корень, навечно стирая её гиблый оттиск. Вода из смежной раковины мелкими каплями билась по фарфоровой поверхности, лелеющим звуком метронома. Кран, которым хотела воспользоваться Гермиона, не работал. Она знала об этом. Я знал об этом. Но её выбор сделан, и теперь серебряная Змея на смесители искушала и призывала своего хозяина. Глаза неотрывно всматривались в её отражение. — Откуда у столь незначительной особы оказался клык самого сильного чудовища? — бледные губы коснулись её каштановых волос и задели ушную раковину. Я инстинктивно чувствовал искушающую дрожь и удовлетворённо наблюдал, как заалели щёки Гермионы. — Я справедливо считала тебя самым сильным монстром. Я улыбнулся. Искренне улыбнулся, оттого моё отражение выглядело смертоноснее и неизбежно оставляло глубокие шрамы на её трепещущем сердце. Ледяные крючковатые пальцы, будто маленькие змейки, опутывали хрупкую плоть Гермионы. Постепенно поднимаясь вдоль её руки выше и выше, оставляя след мурашек, мне хотелось впечатать телесные ощущения под загадочную кожу. Ладонь моя подбиралась ближе к её шее. Предательство ненадолго затмило мои чувства, но её податливая кожа под моими руками была такой совершенной, пока не достигла цели, и тогда я хватко ударил голову Гермионы об зеркало. Дыхание перехватило и меня окинуло туманным облегчением. Я смотрел, как зеркальные лепестки летели вниз, звучно разрушаясь в крошку. Всё, что уцелело на стене, как клякса, окрасилось красной кровью. Безмерная власть постепенно охватывала моё тело, и я не ощущал границы дозволенного, а в голове трепыхалось: — Чего ты хочешь? Её бархатный смех оросил каменные стены. Довольный голос беспрепятственно проникал в ушные перепонки и раздражал слуховые рецепторы. Хотелось, чтобы её голосовые связки лопнули, и её хохот угас навсегда, застывая отголоском в старых стенах комнаты. Но ещё не время. — Ты же умный парень, Том! Неужели ты не догадался? Спешно собрав свою ожесточённость в руках, я развернул её, напоследок ударяя копчик об раковину и надзирая за её искрящейся боли в зрачках, которая стремительно угасла и сменилась насмешкой. Кривые дорожки крови простирались по левой щеке и подбородку. Я протянул к ней свои бесцветные руки и захватил лицо в гнетущий плен, жаждая должного внимания. — Сегодня праздник, Гермиона, не давай мне повод убить тебя быстро. — Как ты это решил с Миртл? Знание моей тайны делало её не менее опасной для меня. Порой мне казалось, что именно этот взаимный страх нас сближал, а иногда, что рано или поздно он нас разлучит. Подушечки пальцев уже залились багряной кровью и неспешно тянулись к манящим губам. Я разглядывал их десятки раз, но ещё никогда не был так близко и не делал этого так беспрепятственно. Но поскольку я завоеватель, то могу поступать с ней так, как мне заблагорассудится. — У тебя грязный рот, Гермиона. — Как и моя кровь, — её тихий, вкрадчивый голос пронёсся, как вибрирующий звон церковного колокола, когда грешники трусливо таились и страшились своей трагической участи перед Создателем, в то время как я не прятался.Всё, что я испытывал в этот момент, было невыносимо скрывать. Возможно, я был не в себе, но я достоверно знал, что безнадёжно притянут странной гипнотической силой. — Я задал тебе вопрос. — Ты, правда, думаешь, что хочешь знать ответ? Её начинает лихорадить. Неровное дыхание участилось, отчего моя грудная клетка тесно соприкасалась с грудью Гермионы, и когда отдалялась — это мгновение отчётливо ощущалось внутренней пустотой. Я твердил себе отодвинуться, но был не в силах, так как мысли о близости не давали покоя. Это отрицание. Я долго отвергал данную пленяющую связь между нами. Я не хотел испытывать манящее притяжение, которое разрасталось как снежный ком. И сейчас, смотря на неё свысока, ощущая её палящую кожу, разделяя с ней воздух, я всё ещё пытался упорно отрицать, что страстно хочу её. Я причиняю ей боль, чтобы лицезреть её мучения, как я переживаю то же самое при тесном контакте с ней. Гермиона — стремительно разрастающаяся опухоль, от которой стоило избавиться немедленно, но сладостные терзания отыскивали своё блаженство. Всё, что я совершал, можно списать на самоистязание. В настоящий момент я не дам слабину, не поддамся внутреннему порыву, стараясь запихнуть его вглубь себя. — Пожалуйста, поцелуй меня, Том, — Гермиона языком провела по засохшим губам, и я уже чуть было не сорвался. В тот момент я хотел неистово поглотить её, как ядовитый змей свою добычу, хотел сдать свои терзания и освободиться, хотел предать тело вожделенному искушению и вкусить запретный плод. Наконец-то я отчётливо осознал, что подлинная любовь не только обитает в душе, ведь её нетрудно провести, но и пронзает каждую клеточку собственной плоти. Это чувство не поддаётся обману и одновременно несёт в себе всю мудрость прошлого и истинную сущность человека. И сейчас я решил отдаться этому искушению, вобрав его без остатка. — Мы не ограничимся одним поцелуем. Я собираюсь сделать то, что давно хотел с тобой сделать. Ей стыдно. Она бесстыдна. У неё нет воли, но у её тела есть. Оно внутренне ожесточённо сопротивлялось и отчаянно боролось с ней. Затем голова Гермионы приблизилась, я разлепил губы и с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, и её пустые глаза вспыхнули жизнью. Мне следовало бы остановиться на этом поцелуе, но я не испытывал страха. Я точно знал, что мне нужно сделать. Руки проскользнули под свитер и нетерпеливо соскользнули по спине Гермионы, царапая меня в ответ своими острыми позвонками. Я остановился, но только для того, чтобы приподнять её тело и разместить на раковине. Она умудрилась сдержать дикий стон, но свои безжалостные руки она уже не контролировала. Её пальцы стянули мою мантию. И мы столкнулись с яростным натиском, природной стихией, с окатываемой волной прожигающих эмоций, которая прямо неминуемо вела нас к самоуничтожению. Гермиона нахально оскалилась и щелчком пальцев избавила нас от одежды. Теперь её глаза лихорадочно сияли и вызывающе смотрели на меня. Я задержал дыхание, буквально пронизывая насквозь каждый дюйм её тела, и был несметно удовлетворён. Моя рука покоилась на её ноге и чувствовала под собой её обнажённую плоть. Я впитывал её малейшие прикосновения и неторопливо губами обводил линию её бёдер, в ответ она трепетала и изнывала. Когда я прикоснулся к её груди, то она изогнула спину и схватила меня за волосы, подгоняла и заклинала: — Пожалуйста. — Ты знаешь, как долго я этого желал? Разве в таком деле можно спешить? И я, как безумный вдыхал её запах мускуса, смешанный с влажною землёй, которая таилась под тонким слоем вечернего инея, обильно гниющими листьями и мхом. Я снова расцеловывал её тусклые губы, высасывая бушующее внутреннее пламя. Мы прижимались друг к другу под сводчатым потолком среди запустевших кабинок женского туалета. Комната, которая держала секреты, где был вход тайной комнаты, где укрывался искусительный змей и где произошло первое убийство. Она льстилась к моему телу, изнемогая от похоти, и смиренно раздвинула ноги, впуская меня внутрь. Первый мощный выпад заставил её задохнуться от боли, но она была распалена желанием, её промежность исходила соком. Сначала она пыталась сдержать натиск, помешать проникнуть слишком глубоко, а после чутко улавливала ритм моих движений. Вскоре она уже двигалась совместно со мной и вскидывала бёдра навстречу. Меня затопила бушующая волна услады. И, проявив свою уязвимость, которую никогда не показывал в других обстоятельствах, всё закончилось. Ощущая под собой холодный каменный пол, я тихо застонал от пронзающей колючей боли в груди и уставился в тускло освещённый потолок комнаты. Кромешная тьма наводняла пространство и моментально стала сжимать, вдыхаемый воздух, начал сгущаться и вскоре сделался таким вязким, что перестал поступать в лёгкие. «Больно Том? Мне тоже было больно. Каково это — чувствовать себя убийцей?» Её предсмертные слова. Собравшись с силами, я приподнялся на локтях и вызвал свет от палочки, озарив все мрачные углы так хорошо знакомой комнаты. Моя застывшая фигура казалась такой одинокой, такой сокрушённой и потерянной. Её рядом нет, и совокуплялся я с фантомом, а Гермиону теперь никогда не найти. Я шумно выдохнул воздух, только сейчас осознав, что какое-то время не дышал. Но бесчувственное сердце по-прежнему сдавливало. Помедлив немного, я вслушался к тому, как ветер завывал в пустынных коридорах замка Хогвартса. Затем я встал и бросил взгляд в своё кривое отражение на уже давно засохших кровавых подтёках разбитого зеркала. Я выглядел измученным, лицо было похоже на пергамент, морщины вокруг глаз и рта углубились. Застывший взгляд потухших тёмных глаз задел меня за живое. Может, дело в том, что я впервые изведал в этом месте неподдельное чувство Несчастный! Она погасила у меня внутри свет, и теперь там черным-черно. Гермиона Джин Грейджер умерла, но её ночной призрак упорно продолжает прокрадываться ко мне по ночам в сиротливую постель. Я переживаю вновь и вновь, как возжелаю её, как поддаюсь жизненным порывам совокупления, и как чувство обречённости содеянного меня настигает. Её смерть на моих безупречных мертвенно-бледных руках, но я каждый раз, засыпая, непрерывно испытываю внутреннюю потребность в мучительных грёзах и страшусь того дня, когда она больше не явится ко мне.