31-я весна

Март — это мрак, сырость, тоска. Москва увязла в плесени от непрекращающегося дождя. Небо заволокло густым темно-серым полотном, лишь изредка где-то проглядывали проплешины солнечного света — удивительной редкости в Московском марте. Словно начищенные и отполированные деревья вяло тянулись в сторону тротуара, голыми ветками мешая пешеходам, которые на бегу ловили ртом обжигающий своим холодом воздух Ирина Алексеевна стремительно шагала прямиком по лужам, поднимая брызги до самого верха сапог. Обессилевшая после восьмичасовой операции, она не хотела домой. Когда-то полгода назад мысль о тёплой квартире согревала ей сердце в синем кабинете, сам цвет которого наводит на мысль о тоске. Но сейчас идти домой не было смысла — кроме кота никто больше её не встречал, да и тот мог только лениво поднять голову в сторону хозяйки, а после вернуться к своим неотложным кошачьим делам. Тем более, что в квартире каждая статуэтка неминуемо напоминала ей Гену, а резать себе и без того кровоточащую душу осколками воспоминаний не хотелось. Павлова вспомнила как когда-то так же шла по этой улице, пока разговаривала с Кривицким, разрешая ему работать, несмотря на ужасные проблемы с сердцем. «Если тебе это так важно». Сама Ирина Алексеевна между облегчённым графиком и полноценной работой выбрала бы первое, но тогда пошла на уступки ради любимого человека. Кто же знал, что даже эти уступки не спасут их крушащиеся отношения. У Павловой до сих пор в голове не укладывалось, как мог разрушиться их союз, если они столько прошли вместе. Но, видимо, в этом мире ничто не вечно Рука невольно потянулась к мобильнику, захотелось набрать те же цифры, услышать голос любимого еврея, произнести «Привет, Ген» в ответ на его уже несколько устаревшее «Привет, Егорова». Этим вечером его голоса особенно не хватало. Но она одернула себя и только сильнее прибавила шаг, укутываясь в пальто. Промозглый ветер разбивал крупные дождевые капли на сотни мелких брызг, которые бесконечно летели в лицо. Ноги после восьми часов у операционного стола жутко подкашивались, но Ирина Алексеевна упрямо шла пешком, не вызывая такси. Павлова знала, что время лечит, но прошло уже несколько месяцев, а легче ей не становилось. Только груз на душе всё сильнее тяготил сердце. Её успокаивало только одно — раз Кривицкий смог её забыть, то и она сможет. Мысли продолжали проноситься по заранее вырезанного кругу, нисколько не меняя свой ход и не меняясь вовсе. В голове продолжали звучать минорные ноты их расставания — день, когда они поехали к родителям донора, чтобы Кривицкий «исповедался»; когда Гена первый раз не вернулся домой ночевать; когда решил съехать к отцу Около станции метро соблазн уехать куда-нибудь как можно дальше был особенно велик. Куда-нибудь, куда не доходят поезда, куда не смогут дозвониться медработники её отделения. Где ветер заберёт с собой всё, что накипело и наболело за это время. Ирина Алексеевна машинально стала кусать обветрившиеся губы, на которых в последнее время всё ярче стала вырисовываться багровая корочка. От солёного привкуса крови стало немного легче. Только причинив себе боль заведующая неотложкой могла почувствовать минутное облегчение Промозглая Москва плыла перед глазами, серость и сырость марта сидели комом в горле. Слез не было, потому что Ирине Алексеевне по должности не положено плакать. А иногда хотелось хотя бы для кого-то вспороть свою душу, вылить оттуда чувства, рассказать, как ей невыносимо каждый вечер засыпать одной. Как пронзает её каждый раз простор холодных простыней. Как она вздрагивает при каждом звуке шагов у входной двери, при каждом шорохе оглядывается на дверь, всё ещё надеясь, что Гена вернётся. Она готова была забыть все, что когда-то наговорила ему, простить истерию из-за сердца. Лишь бы только это сердце билось рядом с ней. Только бы он вернулся А где-то там, положив Гене на колени голову, лежит его поцарапанная. Светлана. Яркая, мягкая и податливая, как воск. Его весна — хрупкая, смотрящая на него как на божество. И далеко не такая своенравная как Ирина Алексеевна, которая и закон ради него преступила, и взятку готова была дать, и от начальницы в своё время избавилась. Не понимал Геннадий Ильич, что и эта с виду жестокая женщина тоже внутри таит хрупкую и беззащитную девочку. Что и у неё есть сердце, которое, между прочим, тоже может болеть У Геннадия Ильича есть та, кто целует нежно по утрам, кто приходит ночью во сне, кто ласково смакует его имя, произнося «Гена» с особенным придыханием. Его весна, его луч света, его солнце. Его Светлана. Света, пациентка, по уши влюблённая в своего хирурга-спасителя. Молодая и покорная, не то что Егорова, которая разом постарела лет на десять в день, когда Кривицкий уехал в Израиль, а она выбирала свадебное платье. На их свадьбу. Сколько лет она надеялась на его возвращение, ждала письма, весточки, хотя бы какого-то доказательства, что он её помнит. И даже под венец с Павловым она шла всё ещё любя своего Гену. Без сомнения, Светлана постоянно ревнует хирурга-спасителя, боится, что он может уйти, полюбить другую пациентку, которой так же удачно зашил рваные раны, оставшиеся после любезной встречи с леопардом. Может даже она ревнует сожителя к его вздорной начальнице с буйным норовом. Мало ли что Геннадий Ильич мог наговорить про Павлову. Например, каким деспотом она была, когда заставляла его мерить давление, отстранила от операций и отправила работать в приёмное — оперировать в его состоянии было одинаково опасно как для него самого, так и для пациента. Харáктерная зима никак не могла сравниться с мягкой и нежной весной Павлова и сама ревновала Кривицкого к Светлане. Не то чтобы особенно серьезно, но вполне искренне. С каким-то жестоким, адским удовольствием она произносила «молодая, поцарапанная», но от этого акта самоистязания легче ей не становилось — только по сердцу проходила жгучая боль как от удара хлыстом Ей хотелось взвыть от боли, начать кусаться, царапаться, плескаться ядом, исходившим изнутри, только бы самой стало легче. Но облегчения не было. И попытка говорить о Светлане пренебрежительно отдавалась только глухой ноющей болью Конечно, Ирина Алексеевна понимала, что Геннадий Ильич — свободный человек, вольный распоряжаться своей жизнью и своим телом так, как ему вздумается. Но почему-то легче от этого не становилось. В такие моменты, когда в памяти всплывала Светлана, Павлова особенно отчётливо понимала, насколько сильно она скучает по рукам Кривицкого, по их завтракам с кофе и блинчиками. Теперь же она в одиночестве пьёт горький чёрный кофе, рассматривая фотографии тридцатилетней давности — на душе тогда лопается пузырёк с глухой тоской по прошлому. И каждое утро она как будто умирает от простора постели, тишины на кухне и воспаления в душе, которое вызывают воспоминания Сама не ведая зачем, и даже не понимая этого, Павлова вышла на той самой остановке метро, куда они с Геной когда-то приехали к его отцу. Подошла к подъезду, в котором тогда у Кривицкого прихватило сердце, после чего он рассказал про свои закрытые клапаны. Вспомнила, как билась за это сердце как львица, готовая разорвать каждого, кто попытался бы ей помешать. Тогда для неё не было преград, была только цель. И даже самые беспринципные способы достижения этой цели казались незначительными в своей жестокости. Она обезумела от боли, от отчаяния, от страшного ожидания смерти человека, вновь ставшего для неё близким. В тот день она прекрасно понимала, что делает и чем чревато преступление, на которое она пошла. При разговоре с родственниками будущего донора она вздрагивала от каждого слова, от упоминания об отказе — знала, что если вскроется правда, при самом лучшем исходе она потеряет должность. О других возможных последствиях заведующая не думала — отгоняла мысли как назойливую мошкару Тогда Ирина Алексеевна поставила всё на кон — или она спасает Кривицкого при риске потерять должность, работу, свободу; или слушает закон и теряет Гену навсегда, без возможности повернуть время вспять. И даже не думая, она выбирает первое. Потому что выбора, по сути, не было. Она зверь, загнанный в угол невозможности изменить реальность, и от того зверь, принимающий отчаянные решения И если бы Ирина Алексеевна вновь оказалась в похожей ситуации, она уже не знала, что сделала бы. Кривицкий всё ещё оставался для неё самым дорогим человеком, но боль обиды и унижения клокотала в ней сильнее, так что порой она сама поражалась своей жестокости. Он предал её, растоптал, презрел её любовь, бросил во второй раз. Наверное, случись вновь что-то подобное, она бы стала искать более законные способы найти сердце, по крайней мере без риска суда «Гордые идиоты» — иначе сказать было невозможно. Разорвать в клочья любовь, разбить хрусталь чувств, вновь упустить человека, с которым жизнь свела спустя 30 лет, — как будто свела только для того, чтобы поиздеваться над тем, как они опять потеряют друг друга. Любовь разбилась о каменистый берег недомолвок и недопонимая, которые можно было вылечить разговорами. Теперь же изорванную душу не склеить, не излечить ни сном, ни травяным чаем — Павлова помнила, как сильно Гена любил пить травяной чай на ночь, мол, помогает успокоиться и лучше уснуть. Нервы лечит Ледяной ветер обдал Павлову, стоящую у подъезда в одном пальто. Она сделала несколько медленных шагов назад и подняла глаза на многоквартирный дом. С первого взгляда нашла нужное окно, стараясь разглядеть движения за стеклом. Но кроме мелькающих теней она ничего не могла увидеть. Из приоткрытой форточки слышался гул множества мужских голосов, пьяный смех и звон стекла. На мгновение это всё затихло. А потом зазвучало громче и противнее. Дверь в подъезд со старческим заунывным скрипом открылась и вскоре с визгом и грохотом закрылась за спиной женщины лет сорока. Павлова нехотя обернулась и замерла. Она видела перед собой поцарапанную. Ирина Алексеевна быстро отвернула голову в сторону двора. Впервые она поняла, что не в состоянии тягаться с новой пассией Кривицкого. Куда ей до Светы, света очей Гены. Она хуже во всём — характером, внешностью и даже положением в обществе. Кривицкому нужна покорная, та, которая будет в нём нуждаться, а не своенравная Егорова, которая пойдёт на самые отчаянные поступки ради близких. Как бы невзначай Ирина Алексеевна окинула взглядом окружавшие её многоэтажки и мельком посмотрела на Светлану, и поймала на себе её прожигающий, как солнечный луч, взгляд. Поцарапанная пыталась распознать знакомое лицо, понять, где она видела эту женщину в сером пальто. Ирина Алексеевна быстро отвернула голову. Павловой нужно было уходить как можно скорее, поэтому она вальяжно как кошка стала удаляться от злосчастного дома, так же как и остальные здания впитавшего сырость столичных улиц Ирина Алексеевна шла обратно, жадно ловя ртом воздух словно выброшенная на сухой берег рыба. В жабры стал попадать песок. На улице было холодно, сыро и промозгло, — прямо как у неё на душе, — и всё равно заведующую отделением не покидало ощущение, что кислорода критически не хватает. В груди отчаянно трепыхалась пойманная синица.

*****

Дома было не легче. По дороге заведующая отделением дважды чуть не попала под колеса автомобиля, поэтому придя в квартиру она чувствовала себя окончательно измотанной и опустошённой. Холодная пустая квартира встретила хозяйку своим жутким полумраком. Скинув туфли и пальто, Ирина Алексеевна направилась к кухонному шкафчику, где её уже ждал коньяк и конфеты. Кот рядом тёрся об ноги, но женщина словно не замечала его. Один за одним Павлова поглощала кубики шоколада и запивала всё это стопками дерущего горло янтарного нектара. На барной стойке прямо под полкой с рюмками лежали ключи Кривицкого от квартиры. Как назло они попались на глаза Ирине Алексеевне именно сейчас, когда каждое напоминание о Геннадии Ильиче пронзает сердце иглой. Хотелось забыться Ирина Алексеевна чувствовала, словно проваливается в бездну. Она ощущает сопротивление воздуха, внутри все сжимается от ужаса ожидания смерти, но дна у бездны нет. Она бесконечно падает, проваливается, ей с каждым днём становится всё хуже, но конца у этого падения нет Едва заслышав шорох, Ира машинально обернулась в сторону входной двери. Это была дурацкая привычка, от которой она не могла избавиться уже несколько месяцев. Всё ждала возвращения Кривицкого. Павлова не привыкла жить одна, она в принципе не умела выдерживать тишину и безголосье, потому что рядом всегда кто-то был — то сын, то теперь уже бывший муж, то Кривицкий. Ирина Алексеевна уже сама устала от этих жутких вечерних часов каждый день, когда она замирала от ожидания Гены с работы, так как смены у них совпадали не часто. За год жизни с Кривицким у неё уже выработался условный рефлекс. Собака Павлова Теперь же звонкая тишина в квартире угнетала её, бесконечно давила на грудь. В ушах зазвенел голос бывшего мужа: «А ты так и будешь всю жизнь одна?» В сущности, сейчас кроме кота у неё никого нет, даже скорую никто не сможет вызвать. Так и умрёт в квартире наедине со своим миниатюрным тигром из подъезда. Павлова горько усмехнулась своим мыслям и попыталась от них отмахнуться. Но последние месяцы такая меланхолия перестала быть для неё диковинкой В такие моменты ей особенно хотелось жить совершенно другую жизнь — где она не была бы Ирой Егоровой, где не было бы Кривицкого, который слишком хорошо знал все её слабые стороны, от чего на работе ей становилось не по себе. Хотелось быть одетой в броню, в непроницаемую оболочку, чтобы никогда не истязать себя из-за человека, которому уже давно стало все равно на этот мазохизм В попытке убежать от своих мыслей Ирина Алексеевна включила телевизор и нажала на пульте какую-то цифру. Как назло показывали программу, которую вёл семейный психолог

*****

В кабинете с синими стенами было мрачно, несмотря на рассеянные солнечные лучи повсюду. Ирина Алексеевна с заколотыми волосами, в белом врачебном халате сидела в своем кресле в очередной раз разбирая кипы бумаг. В тот день Брагин, без которого не обходится ни одно приключение и ни один конфликт в больнице, вновь стал скандальной звездой. «Какой-то магнит для проблем, ей-богу» — подумала Ирина Алексеевна и откинулась в кресле, недоумевая, почему самые скользкие истории всегда приходятся на долю «гениального хирурга», как кличат Брагина многие пациенты. Белая чёлка ниспадала на глаза заведующей отделением, так что она мотнула головой. На столе у Брагина случился летальный. Очередной байкер решил поиграть в гонки с самой смертью. И проиграл. И хотя было очевидно, что вины хирургов, и даже вины самого ОлегМихалыча в смерти пациента нет, родственники всё равно решили устроить скандал. Безутешные родные требовали судебного разбирательства, обещали засудить «врачей-убийц» и больницу в целом. Ирина Алексеевна понимала, что, в сущности, кроме громкого скандала отделению ничего не грозит — при самом худшем раскладе мог начаться суд, но и тогда больница, вероятнее всего, сможет выиграть. Среди прочего медперсонала Ирина Алексеевна вызвала в свой кабинет и Геннадия Ильича. Острой необходимости в разговоре с ним не было, но заведующей смертельно хотелось, чтобы и он посетил кабинет, в которой ещё несколько месяцев мог ворваться без стука и с криком «Егорова!» Павлова уже успела побеседовать с самим Брагиным, Костей Лазаревым, Куликовым и даже медсестрой Таней (последняя скорее для проформы — чтобы было, что доложить Давиду Гурамычу). Оставалось самое трудное — выстоять перед взглядом Геннадия Ильича и не дрогнуть Кривицкий не заставил себя долго ждать, правда перед ним Фаина появилась в кабинете Павловой как дворецкий, причитая о том, что нынче на дорогах стало слишком много неумелых водителей. Вскоре после большой смс-ки пришёл и её отправитель. Геннадий Ильич не особенно хотел выдерживать на себе испепеляющий взгляд Павловой, в глазах которой переливались языки пламени пожара, пожирающего всё на своём пути Разговор про пациента был закончен, между хирургами повисла тяжёлая густая тишина. Никто больше ничего не говорил — Геннадий Ильич всё не решался уходить, а Ирина Алексеевна не решалась его отпускать. Наконец челюстно-лицевой не выдержал молчания и первым прорезал его — Ир, я могу идти? Павлова словно не расслышала хирурга. Она отвернулась к окну, стараясь подавить комок в горле. Глаза заведующей злобно сверкнули в полумраке кабинета — Геннадий Ильич, я вот смотрю на вас и думаю: может мне тоже уехать от всех проблем в Израиль, наплевать на всё и вся? Так ведь легче. Как там живется-то, в земле Обетованной? — Заведующую отделением неотложной хирургии и вправду порой посещали мысли попрощаться с городом, просоленным от её слез. Только скорее это было наваждением. Вырвать из сердца Москву, в которой прошла её жизнь, в которой она познакомилась с Кривицким, с Павловым; попрощаться с городом, в котором рос её сын, было бы невозможно больно — Ириш, неужели ты всё ещё злишься? Мы ведь столько раз это обсуждали, договорились разойтись тихо-мирно, без ссор и скандалов. — На Геннадия Ильича сейчас смотрела не Ирина Алексеевна Павлова, заведующая отделением неотложной хирургии НИИ им.Склифосовского, именитый врач, сосудистый хирург. Даже не его Егорова. На него смотрел раненый стрелой зверь, истекающий кровью и от того медленно и мучительно умирающий. Когда животное ранено, к нему лучше не подходить, потому что его поведение становится непредсказуемым. С людьми так же. Взгляд Ирины Алексеевны молил, чтобы кто-нибудь наконец-то заметил её и спас. От себя и своей памяти В голосе Павловой звучал скрежет металла, в голосе челюстно-лицевого хирурга — мягкое переливание молока из кувшина в миску — Не мы решили, а ты решил, — внутри неё сработал спусковой крючок. Пора. Пора сказать всё то, что томилось внутри неё долгие месяцы. — Это ты молча перевез вещи к отцу, не вернувшись к нам домой. Ты поставил точку в наших отношениях. — Ира-а! Мы ведь взрослые люди, зачем сейчас выяснять — кто виноват, кто нет, кто поставил точку, а кто запятую. Мирно разошлись и всё. Обещаю, на работе это никак не отразится. Или может мне вообще стоит уйти в другую больницу? М? Всем тогда будет лучше Павлова от негодования вскочила со своего места. Её распирало от злости, ярости, бессилия. Если вслушаться в слова Кривицкого, то и придраться не к чему. Он ведь даже её не винит, просто мирно разошлись. Обстоятельства непреодолимой силы разрушили их союз. Только Павлова была с ним не согласна — выяснить надо, хотя бы ради того, чтобы поставить последнюю точку. Окончательную. И больше не рвать себе сердце. Ирине Алексеевне хотелось высказать все слова, которые она ранее бросала только свистящему ветру, который подхватывал эти всхлипы отчаяния и разносил на сотни метров. Надо вскрыть рану, чтобы почувствовать эту боль в последний раз, убрать оттуда весь гной, обработать и зашить. И забыть — Мирно разошлись? Ты себя слышишь? Кто бесконечно меня упрекал в контроле, опекой над тобой? Кто говорил, что я и шагу не позволяю ступить? Ты устраивал истерики из-за своего сердца, хотя врач и говорил, что всё в порядке, а потом злился, что я отстранила тебя от операций. Ты сбежал от меня, как трус, а теперь говоришь, что мы вдвоём приняли решение разойтись. Кривицкий, ты дважды меня бросил, причём оба раза сначала сделал предложение. — Если не помру — не брошу. Честное слово. — Павлова искрящимися глазами смотрела на Кривицкого, который восстанавливался после операции. Самое ужасное было позади, скандал по-тихоньку стал утихать, родственники начали смиряться, что воля их сына была беззастенчиво нарушена. Впереди Ирину Алексеевну и Геннадия Ильича ожидало безграничное счастье в качестве женатой пары. Павлова вышла из кабинета и тихо заплакала. То ли от облегчения, что сейчас с Кривицким всё хорошо и он идёт на поправку, то ли от страха перед будущим — мало ли что их ждет впереди. Но даже тогда она не могла предположить, что это худшее будущее наступит, они с Кривицким разойдутся, — нет, Кривицкий её бросит, — и она упустит нить, связывающую её с жизнью. Ведь только с его возвращением она оттаяла, ожила, зацвела как цветок, долгое время выживающий в неблагоприятных условиях. Как цветок, у которого хватало сил только на то, чтобы не умереть. А теперь она зацвела, распустилась, помолодела на те роковые десять лет, которые потеряла в молодости Павлова поймала себя на мысли, что она нервно сжимает полы халата, так что форма была измята — Ир, ну что ты делаешь из меня монстра. Я... Кривицкий не договорил, Павлова его перебила, словно зарычала — Убирайся отсюда и больше никогда в мой кабинет без приглашения не заходи Когда Кривицкий ушёл, она опустилась в своё кресло, нервно перебирая пальцами. Ирина Алексеевна обратила внимание на свои руки — её всю трясло от нервного напряжения. Заведующая чувствовала тупое бессилие — как бы она не пыталась поговорить с Кривицким, спокойно всё обсудить, у неё никогда не получалось. Гена не хотел вновь поднимать давно забытую им тему, а Ира не могла говорить спокойно. Вечно получалось слишком эмоционально, резко и больно. И каждый раз она резалась об осколки своих слов Павлова часто пыталась разговаривать со своим дважды женихом холодно и бесстрастно, как будто их не объединяет ничего, кроме операционных. Но от этого холода она сама замерзала, почти доводя себя до окоченения Последние месяцы Ирина Алексеевна постоянно находилась в состоянии, когда слезы волнами бьются в веках, но плакать нет сил. Была только гнетущая серость на душе, как будто от этих слез остаётся только сырость и плесень. Достаточно было бы кому-то из коллег её пожалеть, и она бы разрыдалась, сама того не ведая. Слезы хлынули бы из её глаз, заливая собой документы на столе. Но никто даже не подозревал, насколько тяжело их начальница переживает расставание с любимым человеком И даже сейчас хотелось плакать, но слезы задержались где-то на уровне горла или скуловой кости Дорога домой вновь лежала сквозь лужи. Дождь давно прекратился, но серые тучи, затянувшие небо, распластались так, что не пропускали солнечные лучи к жаждущей света земле. Состояние Ирины Алексеевны удивительно резонировало с погодой вокруг — всё такое же серое, тусклое и бессмысленное. Как будто чья-то рука связала её невидимыми нитями с вечно грустным настроением Москвы. Было так тоскливо и паршиво, как будто всю душу вспороли, выпотрошили и забыли заполнить новым наполнителем По тротуарам сновали люди, по проспекту мчали автомобили. Павлова не смотрела себе под ноги, не смотрела по сторонам — её взгляд, хотя и устремлённый вперёд, был направлен в себя. Мысли и картинки проносились в голове не задерживаясь, внутри стекала патока любви, каплями падая где-то в области лёгких По пешеходному переходу, как табун диких лошадей, проносились автомобили — от «шестёрок» до «бентли». Ирина Алексеевна не глядя ступила на зебру, успев краем глаза заметить, что грузовик перед ней остановился. Только что ей звонила Нина, предупредив о массовой травме — где-то сломалась крыша аквапарка. Павлова всё ещё тонула в омуте своих мыслей, разбирая обрывки воспоминаний, когда слева от неё пронёсся пронзительный визг тормозов. От оглушительного грохота зазвенело в ушах. Последнее, что Ирина Алексеевна успела увидеть, были брызги осколков стекла. Визг. Грохот. Два огромных железных зверя сцепились рогами недалеко от пешеходного перехода, а третий автомобиль врезался в саму заведующую. Машины вокруг пытались объехать место столкновения, маневрировали, кто-то стал искать стоянку, чтобы помочь пострадавшим. Пара пешеходов остановилась, стала впохыхах набирать номер скорой и полиции. Но всего этого Ирина Алексеевна, лежащая без сознания на асфальте, уже не видела и не слышала. Мир для неё сузился до размеров чёрного пятна Она останется там же, где и Егорова, которая именно в первый месяц весны выбирала свадебное платье на свадьбу с Кривицким. Павлова останется в этом марте навсегда, будет помнить его всю жизнь — столько, сколько ей осталось.