reine des glaces

У Чимина захватывающая жизнь. Блестящая, овитая светом софитов, брызг Дом Периньон, бриллиантовым сверканием и зеленью купюр. Изумительные норковые меха, любые драгоценности, десятки машин, участки земли и собственная недвижимость. Всё у его маленьких ножек. Мин Чимин — ослепительная Аврора светского общества, обворожительная пава: ласковый, грациозный, игривый. Драгоценный омега дома Мин, муж единственного сына владельца крупнейшего нефтетрейдера во всей Азии «Энерджи Нексус», гиганта энергетической промышленности, мецената и инвестора. Муж сына очень, очень богатого, влиятельного и опасного человека. Этим всё сказано и это обеспечило его комфортную кукольную жизнь в огромной, пышущей лоском резиденции, со злым отстраненным ягуаром по соседству — горячо любимым свёкром. — Чимин, — вечно хмурое лицо надменно, едва заметно кривится, а от хриплого низкого голоса пробегается ток по затылку. Этот старый… ублюдок. — Да, свёкор? — сладкий голос обманчиво нежный, а маленькие утонченные ручки на широких плечах — обманчиво ласковые. Чимин хочет плюнуть ёбаному Мину старшему в лицо так же сильно, как и сделать то же самое, только на его толстый опытный член, скрытый под очередными строгими брюками от кутюр. До трясущихся коленок. Ужасно сильно. Вот прямо сейчас склонился бы к черному пушистому уху в мягкой копне волос с небольшой благородной проседью и прошептал, как сильно изнемогает и сходит с ума из-за него, ворчливого, грубого и язвительного. И никто его не остановит: ни мораль, ни принципы, ни тем более супруг. — Где мой кофе? Позолоченные столовые приборы издают едва уловимый лязг, пока альфа отрезает кусок сомнительно прожаренного стейка. Кроме любимого свёкра, Чимин ещё не видел никого, кто любил бы эту извращённую прожарку «блю». Кажется, будто у этого монстра в теле сорокадвухлетнего старика (тело Мина старшего — благословение для глаз) всё ещё преобладает больше чего-то первобытного, варварского, животного. И такому безбожно извращенному козлёнку, как он, это нравится так сильно, что поджилки трясутся от страха и горячего желания подставиться, словно маленькая дикая сучка. Издать своё крохотное позорное беканье, развернуться пухлой попкой и поднять маленький белый хвостик. Показать все местечки, которыми большой злой ягуар может воспользоваться, схватившись за его рожки. Альфа мог бы испортить все-все его крошечные дырочки своим крупным членом. Тихий судорожный вздох слетает с полных губ, и черное круглое ухо Мина дергается. И снова он вскидывает этот свой взгляд: тяжелый, мрачный, пронизывающий всё существо. Но Чимин не был бы увешан каратами, не был бы замужем за единственным сыном Мин Юнги, если бы был мнительной простушкой. Это просто уму непостижимо, просто непозволительно. — Свёкор, — ухоженное белоснежное лицо излучает нежное светлое сияние, когда омега улыбается, обнажая драже ровных зубок. Маленькие пальчики зачесывают шелк русых волос за ушки, на безымянном выблёскивает крупный бриллиант, как и в мочках, и в глубокой ложбинке объемной сладкой груди. На нём сейчас лишь шелковый пудровый пеньюар и роскошный длинный халат, обрамлённый кокетливым страусиным пером. Ну и туфельки, разумеется, как же без них. Одевается он так только для себя, но в глубине души понимает, что, натягивая на ножку очередную кружевную подвязку или вещицу с аппетитным крупным вырезом, жаждет его взгляда. Только его, не мужа. — Вот ведь он. И нежный ангел склоняется настолько провокационно, настолько близко сливочной грудью к мрачному лицу с глубоким шрамом на правом глазу, что ягуар наверняка слышит этот сладкий аромат молодого тела, дорогих душистых масел и молока. Ласковая ручка обнимает за шею, небольшое тело ненавязчиво прижимается ближе, и Юнги буквально тонет в бархате кожи на жалкие мгновения, сжимая кулаки под столом, пока омега притягивает фарфоровое блюдце с позолоченной каймой. — Кажется, зрение начало Вас подводить, — и мурлычет откровенную наглость так приторно и нежно, выглаживая затылок напряженного Мина, что тот готов ему простить это. — Или Вы специально хотели, чтобы я обслужил Вас? Или нет. Густой низкий рык сотрясает воздух и заставляет сердце пакостливого козлёнка задрожать. Меж молочных ног тоже всё сладко отзывается. Но Чимин не дрогнет, его больше подобное не берет. — Безобразие, — желваки играют на острых скулах. Альфа срывает салфетку, заложенную под воротник, и дергано хватает свой кофе. Но не отталкивает. — Обслуживать ты будешь только своего мужа, маленький невежда. Очаровательный довольный смех колокольчиком звенит в огромном обеденном зале, обласкивает белоснежные колонны, хрустальную люстру, шикарный каррарский мрамор скульптурных морд ягуаров, втиснутых в камин, и возвращается теплым эхом к дернувшимся черным ушам Юнги. И пока мужчина тяжело вздыхает, а его крепкая широкая грудь, обтянутая строгой черной рубашкой, высоко вздымается, мягкая попка аккуратно приземляется на большие тренированные бедра. Чимин улыбается, обнимает чужую шею и совсем как маленький подергивает ножками. А раздраженный, злой и опасный неожиданно откидывается на спинку стула, позволяя аккуратному телу неощутимо осесть верхом. Не касается и не притягивает, но всё равно позволяет. Ох, наверное так истосковался по омежьему теплу. Мудрые жестокие глаза даже не смотрят — с деланной серьезностью рассматривают картины, которые, очевидно, ни разу до этого не видели, — и омегу это веселит невозможно сильно. Мальчишка. — Неужели Вас смущает слово «обслуживать»? — насмешливо тянет козлёнок и сладко повизгивает в очередном прелестном приступе смеха, когда свекор опускает на него недовольный тёмный взгляд и приподнимает рассеченную глубоким шрамом бровь. Но бесстрашная крошка только склоняет головку к его широкому плечу и укладывается поудобнее, игриво задев то небольшими рожками. Несмотря на все перепалки, ядовитые фырки, рядом с этим мужчиной теплее, уютнее и безопаснее всего на всём белом свете. — В ресторанах Вы тоже отказываетесь от обслуживания и накладываете еду самостоятельно, папа? Ягуар задерживает на лукавом омежьем лице нечитаемый взгляд — пытается найти хоть что-то святое в этом крошечном рогатом безобразии — и хрипло-обреченно вздыхает, делая горький глоток. Ничего святого в этом Сатанёнке нет и не было. С самой первой встречи не было. На удивительно гладком и белоснежном лице, не лишенном сексуальной зрелости и едва заметной (лишь в такой интимной близости, как сейчас) паутинки морщин, снова эта беспристрастно гордая эмоция, которую любимый свекор использует каждый раз, как ему приходится по-настоящему трудно. Ну, или, точнее, его скованной извращенной натуре, которая так долго не знает, куда себя деть. О, Чимин уверен, что если хорошенько объездить этого большого кота, дать ему использовать маленькую узкую дырочку, хорошенько приласкать и почесать за ушком — тот вмиг превратится в котёнка: урчащего, сытого и довольного. За весь год, что омега здесь живет, он никогда не видел и не слышал, чтобы Юнги был с кем-то. Хотя, скорее всего, недавний гон тот с кем-то да провел. Это неточно, потому что альфа на целую неделю закрылся в загородном доме, но вероятнее (и логичнее) всего, что он, всё ещё вполне способный к продолжению рода, здоровый и нуждающийся в сексе мужчина, наверняка драл какого-нибудь хорошенького мальчика (а может и нескольких сразу, Господи), нагнув у первой попавшейся поверхности. Или у стеночки, приподняв красивую ножку и вбивая свой узел в широко раскрытую киску. А может и у окна, кухонного стола, на весу, в душе, у бассейна, и на огромной королевской кровати. В личной спальне самого Мин Юнги, в которую даже ему вход воспрещен — драгоценному и неповторимому мужу. Его сына. О, будь Чимин его мужем он бы вместе с любимым горьким кофе подавал на стол и себя. Запрыгивал бы на столешницу с плутливым хихиканьем, нагло закидывал ножки на сильные плечи и подставлял свою вечно мокренькую вагину. Маленькие пальчики с тяжелыми массивными бриллиантами раскрывали бы губки, и козлёночек красовался бы перед своим альфой. Чимин готов поставить свою гордость на то, что вечно хмурый и неудовлетворенный свёкор вмиг забывал бы о своём глупом кофе и с жадным рыком вгрызался во всё его юное омежье великолепие. И делал бы это так ненасытно, без мальчишеской брезгливости и со знанием дела, заставил бы плакать и пищать, липко смотря своими кошачьими глазами и не отпуская, пока маленький козлёночек не стал совсем глупеньким и грязненьким. — В ресторанах предо мной не кружат в подобных нарядах и своим телом не пытаются меня удушить, — альфа одним глотком допивает свой кофе и жестко отставляет порцеляновую чашечку в сторону. — О, а Ваш сын очень даже не против подобного удушья. Чимин возбужденно посмеивается, опуская ладошку на твердую грудь и поглаживая. Одно только присутствие этого мужчины делает его таким невозможно грязным козлёнком, до дрожащего под халатиком хвостика. Этот его серьезный вид, низкий рычащий голос, отливающие серебром смольные волосы и глубокий шрам на правом глазу, как у дикого зверя, схлестнувшегося в схватке. Сильное крупное тело, манящие губы (боже, Чимина ломает слишком сильно, когда он думает о том, насколько те вкусные) и мудрые черные глаза с вытянутым зрачком, как у настоящего хищника. Поэтому он продолжает, замечая, как раздраженно забурлил низкий рык в чужой груди: — А если бы все-таки кружили и пытались удушить, Вы были бы сильно против? — подкрашенная фигурная бровь взлетает вверх, и омега прикусывает пухлую губку, сощуриваясь. — Если бы какой-нибудь маленький хорошенький котёнок подбежал к Вам в миленьком чепчике и короткой юбочке и предложил обслужить Вас, Вы бы отказались, папа? Нечто тяжелое и томное повисает в воздухе, и Чимин питается этим, нагло продолжая смотреть в мрачные глаза напротив. Те застилает мутная пленка чего-то такого знакомого, что вот уже примерно полгода селится и крепко взрастает в любимом папе всякий раз, как обворожительная невестка начинает свои игры. — Если бы некто подобный мне и повстречался, то я бы глубоко засомневался, что нахожусь в ресторане, а не в публичном доме. Вот только сам же и поддерживает правила игры, даже если и пытается держаться отстраненно. Бесстыдный, грязный альфа, грязный большой кот. Чимину иногда хочется сжать в кулачке всё это мнимое достоинство и гордость между сильных ног и заставить скулить, чтобы тот показал, кем является на самом деле. Да кто вообще на это купится — это фальшивое величие и грозность, — этот наглый старик ведь просто альфа. Просто узел и большой кошелек, который должен поклоняться ему, быть у него в ногах и благодарить Господа Бога за то, что… Ой, снова эти дрянные мысли. Чимин тихонечко хихикает прямо в лицо свёкру, играясь со своим бриллиантиком в ушке, и сладко улыбается. — А Вы частый посетитель публичных домов? — маленькие коготки царапают широкую грудь, и омега напрочь забывает обо всех их неловких попытках поддерживать нужную дистанцию. — В нашем доме, — делает пикантное ударение на это запретное слово, — я ещё ни разу не видел Ваших мальчиков. — В нашем доме? — мрачно усмехается ягуар. — Что в нашем доме, отец? В столовую входит Югём, поправляя запонки. Темные волосы зачесаны назад, всё внимание сосредоточено на маленьких бриллиантах, и этого хватает Чимину, чтобы мягко стечь с чужих бедер прямо в свои туфельки и сделать вид, будто он до этого увлеченно поправлял посуду, ухаживая за папой. — Мы обсуждали с папой банкет ко дню его рождения, милый, — щебечет омега и с теплой улыбкой принимает жадные объятия супруга, который не стесняется при собственном отце зажать его и пылко поцеловать. В последнее время он стал слишком… страстным. — И сегодняшний вечер в доме Чон. Ты ведь не забыл? Чимин поправляет русые волосы и задравшийся пеньюар, краем глаза поглядывая на Юнги. В этот же момент свёкор встает из-за стола, сдержанно желает приятного аппетита и уходит. Омега провожает его напряженную широкую спину коротким взглядом, кусая пухлые губы. Ужасно хочется к нему. — Иди ко мне, Чимин. Супруг игнорирует его вопрос и прижимает мягкое нежное тело к себе, голодно зарываясь в сливочную грудь. Младший ягуар ненасытный, жадный и чуть небрежный. В нем пышет похоть и желание, в нем нет той выдержки и сдержанности, как в старшем. Большие ладони альфы скользят вверх по пышным бедрам, прямо под ласковую ткань его одежды, пока домработница сервирует стол и приносит завтрак, и Чимин терпеливо принимает его, поглаживая темные волосы и представляя, что это Юнги. Хмурый свёкор со шрамом на глазу, который так сильно тревожит его мысли. Который позволяет мыслям быть потревоженными им. Бесстыдный большой кот. Чувствует ли Чимин вину? Скорее нет, чем да, потому что брак с единственным наследником дома Мин был лишь его очередной юношеской прихотью, которая стала возможна только благодаря удачному стечению обстоятельств: Югём из всех возможных омег на свете выбрал именно его. Упускать такой шанс, особенно когда ты просто красив и бесстыден, было бы крайне глупо. Поэтому Чимин поблагодарил судьбу, своих родителей и продал какое-то там мнимое эфемерное «счастье с возлюбленным» за миллионы долларов, свой автопарк, дорогущие тряпки и несколько вилл на Пальма-де-Майорка, Малибу и Бали. И вот что он хочет сказать: быть безумно богатым — здорово. — Ты такой красивый, — низкое рычание вырывает из мыслей. Были бы у них ещё похожи голоса… Югём любит брать его за столом во время завтрака, и этот раз не исключение. Он порывисто давит на спинку, заставляет вжаться объемной грудью в столешницу и бьет по оголившейся попе. Альфа трахается резко и несдержанно, никогда не уделяя особого внимания его крошечной киске, из-за чего та иногда побаливает, и козлёночку трудно ходить. Но кого это волнует? А ещё в последнее время Чимин начал ловить себя на мысли, что ненавидит это — прикосновения мужа. Когда пряжка его ремня, как сейчас, грязно звякает, сильные руки сжимают тонкую талию, трогают животик, грудь, а после омеге приходится прикусить губу и зажмуриться, спрятав лицо в сгибе локтя, потому что ягуар снова врывается почти на сухую, из-за чего глаза предательски слезятся. Крупный член безжалостно вдалбливается внутрь, Югём рычит, хватает за блестящие волосы и сквозь пелену наблюдает за хнычущим мужем. Гордится, считает себя отменным любовником, раз его омега скулит и плачет. Тупица. — Я не смогу посетить сегодняшнее мероприятие, — альфа откладывает приборы и обтирает салфеткой губы, — неважно себя чувствую. Приболел, видимо. Чимин приобнимает супруга, монотонно гладит по длинным смольным волосам, представляя в них такой родной сердцу платиновый отлив, и сначала не вникает в значение его слов, мягко мыча в ответ. — Чимин? Тёмные раскосые глаза пытливо всматриваются в кукольное лицо. Омега тут же выходит из транса и как можно убедительнее проникается. — Прости, милый, задумался, — полные губы прижимаются к бледному лбу хмыкнувшего ягуара. — Ты точно уверен, что будешь в порядке? Может быть, мне стоит остаться? Сердце взволнованно затрепетало в груди, а спину окатил жар. Черт возьми, что он только что ляпнул? Кажется, в этот раз он слегка переборщил с сопереживанием. Чимин ни за что в жизни не променяет вечер с Юнги на подобные благие намерения. — Нет, — неожиданно резкое, но омеге плевать, он облегченно прикрывает глаза. Югём незаметно напрягается, застывая с порцеляновой чашечкой чая в руке, но уже через мгновение звучит спокойнее: — Не стоит, детка, я в порядке. Ты ведь так хотел посетить его, верно? — теплые губы касаются нежной ладошки. — Твоё счастье для меня важнее. Повеселись с отцом. В светлой головке Чимина пролетает дрянная мысль о том, как именно он бы хотел повеселиться со свёкром, но он её прогоняет, как и небольшую усмешку на своём лице. Можно ли это вообще считать за своеобразное разрешение? Если бы после этого Югём нашел его, объезжающим свёкра в его кабинете, можно было бы глупенько похлопать глазками и сказать: «Но ты ведь сам сказал повеселиться с папой, любимый». И действительно — никаких уточнений ведь не было. О, это было бы так забавно. — Спасибо, дорогой. Мы повеселимся и за тебя тоже. Возможно, он всё же немного дрянь.

***

— Приветствую, Господин Мин, — мужчина складывается в низком поклоне едва не пополам. Омега сдерживает маленький непослушный смешок, прикрывшись ладошкой и словив темный взгляд сверху. — Благодарю за визит нашего скромного дружеского вечера. Большая честь видеть Вашу семью, хоть и не в полном составе. Глубоко сожалею болезни Вашего сына. Буду молиться за его скорейшее выздоровление. Гордая величественная фигура ягуара незаметно придавливает своей аурой всех присутствующих. Мрачный надменный взгляд, глубокий шрам на глазу, лоснящиеся смольные волосы с благородной проседью и сомнительно заинтересованный во всем происходящем вид. Тёмный отменный костюм сдавливает всё великолепие его зрелого крупного тела, а кожаные туфли отсвечивают матовым блеском в ярком белоснежном свете шикарного циклопического паникадило. Такого дорогого, что даже при всем своём состоянии в резиденции Мин едва ли найдется что-то подобное. Бледное, почти нетронутое паутиной морщин лицо снова в этом его фирменном флегматичном высокомерии. Кажется, вот-вот и он закатит глаза — глубоко, со вкусом и грязной удовлетворенностью, под чудесную скрипичную игру на фоне. Что это? Паганини, Брамс? Чимин далек от этого всего, но он обязательно узнает у свёкра, чтобы после снова забыть. Единственное, в чем он действительно хорош — укрощение безжалостных альф с ужасными манерами. — Для нас большое счастье провести время в кругу близких друзей, — нежные небольшие ручки обворачиваются вокруг сильного предплечья, и светленькая головка прижимается к широкому надежному плечу. Нежный ангел семьи Мин слепит своим белоснежным сиянием и очаровательной улыбкой всех, кто только поддался порыву и взглянул в его сторону. Аккуратная фарфоровая статуэточка, облаченная в нежно-голубое сверкающее платье в пол, с шикарной перьиной укороченной накидкой, спущенной к изгибам локтей. На безымянном пальчике лоснится большой розовый бриллиант — они едва не супруги. И только слепой не взглянет на это тонкое великолепие, жмущееся к хмурому ягуару, рука которого невзначай приобнимает за талию, прижимая хрупкое тело к себе. — Я обязательно передам своему мужу Ваши теплые слова. Папа счастлив, что Вы не позабыли старых приятелей. Старший Мин аккуратно поглаживает узкую спинку, смиренно принимая ситуацию: — Верно, — низкий рычащий голос звучит скупо. Пушистое ухо в копне волос раздраженно дергается. — Да Вы что! — хозяин дома — Чон Джиу — хватается за сердце, а его голос рвется. Похож на поросёнка: большой и раскрасневшийся. — Забыть о доме Мин?! Вы, мой нежный цветок, всегда желанные гости в моём доме! Да чтоб мне пусто было, если однажды память меня так подведет и я лишусь разума. Колокольчик нежного смеха скромно разливается в ограниченном пространстве их беседы, и крошка прячет мордочку в плече свёкра, задевая то аккуратными дьявольскими рожками. Густая фигурная бровь ягуара пренебрежительно взлетает вверх: — Кажется, Вы удивительно близки к этому, — а большая теплая ладонь поглаживает оголённое бледное плечико заходящегося ангела. На пальце блестит объемная печатка их дома. Какой вздор. Вот именно поэтому он не любит все эти лицемерные дружеские узы. — Мы, пожалуй, лишимся такого удовольствия, как продолжение беседы. Моему… — секундная заминка, мрачные холодные глаза ловят лукавый омежий взгляд из-под веера густых ресниц, — сыну нужно прийти в себя. — Да, конечно… — мужчина отходит в сторону, достаёт платок с нагрудного кармашка и обтирается, смотря пристыженным зверем исподлобья на непостижимых Минов, благородно лоснящихся в ярком свете хрустальных люстр. Но пусть так. Даже быть униженным ими — большая удача. Приятная живая музыка, изощренный оркестр, десятки приветствий, ослепительных улыбок и ласкающий слух звон бокалов. На самом деле это благотворительный вечер, на котором будет проводиться аукцион и на который Чон проворно заманил всех «близких друзей», в ряды которых вдруг затесались нефтяники, владельцы ведущих корпораций и крупные инвесторы. Нехитрая махинация, к которой приходят или от действительно больших проблем, хороня свою гордость и принимая высокомерные подачки сквозь стиснутые клыки, или от большой жадности и недалекости, когда на понятие «достоинство» настолько наплевать, что привязанным псом будешь доедать под царским столом и гордиться этим. Поэтому, когда невыносимый омега его сына ворвался в кабинет с велюровым приглашением, Юнги тут же отказал, даже не дослушав. Вот только неугомонная крошка тут же разнервничалась, затопала каблучками по полу и выставила железобетонный контраргумент: ему нужно появиться в новом платье. О, Чимин обожает все эти тряпки, а ещё внимание и восхищение. Маленький, пользующийся своим положением козлёнок. Разумеется, Мин старший только скептически вскинул бровь и слово своё не забрал. Да кто вообще ради такой глухой несуразности будет идти на поводу у абсурдной омежьей прихоти, так ещё и платить баснословный «дружеский» взнос? — Здесь славно, — мягкая улыбка трогает пухлые губы. Ягуар лишь раздраженно цыкает и закатывает глаза. Чимин хихикает в ладошку: — Ну не будьте таким занудой, свёкор. — Ты действуешь мне на нервы, — дикий немигающий взгляд с тонким вытянутым зрачком прожигает кукольное омежье лицо. — А Вам больше по душе, когда я действую на кое-что другое? — поддразнивающие глаза сощуриваются, пока пальчики обхватывают тонкую ножку бокала. Сатанёнок скромно чокается, заправляя блестящую прядку за ушко и не отрывая взгляда от альфы: — За Ваше здоровье, любимый… — удивительно знакомая заминка, — папа. Плутливое хихиканье тонет в пузырящейся жидкости шампанского. Невыносимый. Широкая грудь тяжело вздымается, дорогое шампанское приятно щиплет язык. Дом Периньон — любимое Чимина. Довольное мычание тут же срывается с пухлых глянцевых губ. Ягуар одобрительно хмыкает, наблюдая за счастливой деткой. — Не припомню, чтобы формат наших взаимоотношений позволял тебе действовать на что-то кроме моей нервной системы. Хотя и это довольно большая роскошь. Темный взгляд старшего Мина деланно цепко скользит по здешним самкам, будто его действительно может кто-то заинтересовать. Такой большой, вкусный и важный, серьезный альфа. И такой до ребяческого упертый. Ужасно. Иногда просто невыносимо. — Не могу тогда оценить, насколько необъятное мне досталось сокровище, раз на кое-что другое Вашего сына я влиять могу и очень успешно, — провокационное привлекает внимание моментально. Свёкор холодно окидывает наглое сучье создание, пока что-то неоднозначное сжало в тиски его внутренности. Что-то… жрущее, возмутительное, черное. Он уже открывает рот, но Мефистофель с лицом непорочного ангела подходит ближе и прижимается к груди, продолжая: — Думаю, не смогу расплатиться вовек за такую неподъёмную роскошь. С Вашим сыном, разумеется. И фарфоровая щечка, припудренная сладкими розоватыми румянами, кокетливо трется о напряженно вздымающуюся грудную клетку страшно злого и опасного, который едва может держать себя в руках, как и свой шикарный лоснящийся черный хвост за спиной. Но даже в таком беспечном проявлении своей пошлости Чимин продолжает выглядеть для всех нежным, юным и непоседливым цветком, прелестно игривым и задорным, особенно рядом с, как все привыкли считать, горячо по-отцовски очарованным им свёкром. Иначе объяснить все эти трогательные заигрывания никто не может, а о чем-то большем ни у кого язык не повернется сказать. — Или же настоящая роскошь здесь все-таки я? — самоуверенный, бесстыдный и такой, черт бы его побрал, обворожительный, что любому захочется взвыть из-за этой манеры. — М, папа? Давайте, оцените меня своим опытным взором. Нежные ладошки обхватывают сильный торс, и Чимин тихонько сладострастно вздыхает. Тепло, уютно, безопасно — всё про него. Но Юнги не мальчишка. — Только падший омега будет требовать его оценить, — холодные глаза недобро сужаются, пока широкая грудь раздраженно вздымается. — Ты омега моей семьи, веди себя достойно или, если благородства и сдержанности тебе все-таки не хватает, будь хотя бы просто привлекательным манекеном. Это не столь трудно. Темный обжигающий тон и кол уродливых слов вынуждают миловидное лицо на считанные мгновения перемениться до неузнаваемости: игривые лисьи глаза бледно-пренебрежительно скользнуть по высокомерному лицу наглого старика, персики щечек раздраженно втянуться, а большим пухлым губкам в надменности скривиться. Так, как те кривятся при виде чего-то экстремально надоедливого и лишенного всякого такта. Например, как этот блядский большой кот. Драже белых зубок едва не крошится от того, как омега сильно те сжимает. Да кто вообще давал альфе право разговаривать с ним на равных, да ещё и с такой брезгливостью, с такой надутой претенциозностью. — Фу, — единственное, на что хватает задетой крошки, и та надменно хмыкает, вскидывая носик и отворачиваясь. Даже это делает театрально-умилительно, будто любимый свёкор посмел задеть её в маленькой шуточной перепалке, а не обозвал дешевкой и шлюхой, потому что они не дома. Будь они дома, Чимин мог бы разбить пару фарфоровых тарелок, недовольно потопать каблучками и обозвать «невыносимым стариком», а после, вспорхнув полами очередного халатика, на зло уйти трахаться с мужем: громко, сладко повизгивая и раздражая чувствительный слух старшего ягуара. Который после такого представления будет ещё долго игнорировать и рычать, закрываясь в своём кабинете. И поделом ему. Совсем за своим языком дрянным следить не умеет, только и делает, что обижает козлёночка. А лучше бы с его помощью довел крошку до слезок другим способом. — Тебе не хватает строгого воспитания, — низко рычит Юнги, дикими немигающими глазами продолжая следить за вредным крохотным созданием. Столько спеси в одном миниатюрном теле. С самого их знакомства Чимин был таким: неуправляемый, озорной и бесстыжий. Он помнит его первое сладкое «свёкор» в их первую встречу. Ещё даже не будучи замужем за его сыном, так самоуверенно поступил, будто знал наверняка, что место невестки ему уже заказано. Такой… до раздражающего остроумный, тонкий и по-омежьи хитрый. — Тебе тоже. Нежный голос впервые звучит настолько угрожающе. Мрачные омежьи глаза пренебрежительно окидывают его фигуру и сталкиваются с чужими. Непроницаемые взгляды секут искры. Они всё ещё у небольшого столика с шампанским и закусками, но напряжение накапливается такое, будто вот-вот и тонкие бокалы слетят на пол, а их место займет зарывающийся на то, что ему не по зубам, Чимин. Роскошной пышной задницей кверху, которую ягуар хорошенько выпорет за такую откровенную дерзость. Будто вот-вот и тяжелеющий воздух накалится до такой степени, что это невозможно будет остановить. Темные упрямые глазки смотрят исподлобья на подошедшего совсем близко свёкра, а пухлые губы начинают покалывать, когда тот опускает мрачный острый взгляд на его гордо вздернутое лицо. Маленькие пальчики сжимают небесно-голубой пушок накидки, и он слышит, как в сильной широкой груди теплится низкий рык. — Что? — густая темная бровь взлетает вверх. Жесткие желваки играют на высоких скулах. — Я дважды не повторяю. Омега насмешливо фыркает, смеряя его смеющимися глазами, и отворачивается. У Юнги внутри что-то реагирует слишком сильно. Настолько, что ему едва удается сдержать себя, особенно после того, как прямо у него на глазах Чимин берет свой бокал и, мягко покачивая бедрами, уходит и быстро вклинивается в небольшую компанию мужчин, ошеломительно легко вливаясь в беседу с неясными новообращенными знакомыми. Ягуар недобро сощуривается и жестко отставляет бокал в сторону, пока прямо на его глазах омега затевает очередную игру, позволяя наглым рукам к себе прикасаться. Вот только на этот раз он не поведется. Пускай, пускай позлится, паршивец.

***

— Мне казалось, или ты нашел себе компанию поинтереснее. Темный изучающий взгляд скользит по миниатюрному телу, приземлившемуся рядом. Начало аукциона, ради которого Чимин сюда и рвался, если говорить о более разумных аргументах, помимо демонстрации платья. — Вам показалось, — сдержанно бубнит козлёнок, так и не получивший ни грамма внимания со стороны ягуара за всё время своих показушных похождений. Задетый и трогательно нахохлившийся. Юнги усмехается и делает глоток виски, наблюдая за его надутыми попытками казаться отстраненным и абсолютно не уязвлённым. В груди предательски теплеет от вида маленьких вздохов, поджатых губок и несмелых обиженных взглядиков. Альфа лишь мягко смотрит и кивает головой, словив очередной такой. Позволяет крошке расслабиться и начать жаловаться. — Вы совсем-совсем не обращали на меня внимания, — Юнги внимательно мычит в ответ, делая небольшой глоток своего восемнадцатилетнего Гленмо́ранджи, — совсем-совсем! Даже не смотрели мне в спинку — а я Ваш взгляд чувствую! — и даже не позвали присесть с Вами! Я сам пришел… — Бедный. Лед потрескивает за толстыми хрустальными стенками. — Да, я бедный, — соглашается крошка и прижимается к сильному предплечью, всхлипывая и прикрывая глазки, но тут же обратно приоткрывает один, смотря снизу вверх: — Можете пожалеть меня ещё немного, я не против. Хриплый бархатный смех проходится электрическим током по затылку, спускаясь к пояснице, и Чимин поджимает пухлые губы. — Будешь знать, как вести себя, — низкий голос звучит мягко-надменно, пока большая теплая ладонь аккуратно поглаживает оголенное покатое плечико. Эта его отцовская манера речи, будто Юнги общается с нашкодившим мальчишкой, звучит настолько зрело и соблазнительно. Наверняка он и в сексе говорит что-то настолько же взрослое, поучительное и грязное. Чимину хочется хныкать от осознания того, что он не может сейчас оседлать чужие крепкие бедра и невинно поиграться, вновь изводя их обоих. Даже несмотря на то, что свёкор поразительно сдержан (не считая его дрянной язык), всё равно в нём что-то меняется в такие моменты слишком заметно. Взбудораженный, потревоженный большой кот. Не успевает омега ничего ответить, как толстые тяжелые шторы автоматически запахиваются, яркий свет озаряет сцену, и лишь томные свечи разбавляют полумрак зала. Аукцион — продолжение вечера. Козлёночек весь подбирается и предвкушенно улыбается, беззвучно хлопая в ладошки, словно ребёнок. Свёкор окидывает его нечитаемым взглядом, вальяжно раскинувшись на своём бержере и позволяя снующим, словно тени, официантам подлить ему виски. — Дамы и господа, хочу выразить всем вам огромную благодарность за то, что вы все откликнулись на моё приглашение и остались неравнодушны к моей семье, — Чон с трогательной благодарностью окидывает хлопающих гостей. — Ох, не хочу слишком распыляться и казаться подобострастным, отнимая ваше время, поэтому торжественно объявляю Ежегодный аукцион открытым! «Ежегодный аукцион» в их обществе немаловажное событие, которое из года в год берет на себя ответственность проводить один из ведущих домов. После смерти главы семьи Чон, его пост занял непутёвый старший сын, всего за год превративший стальное могущество металлургической империи в постыдное, охотно принимающее подачки посмешище. — Старик Хвасан в гробу бы перевернулся, увидь всё это, — хмыкает Юнги, дернув хвостом. — Кто это? Чимин совершенно ничего в этом не смыслит. Зачем? Есть ведь любимый. И муж. Короткие пальчики цепляют ножку прохладного бокала с шампанским. Быстрые зоркие глаза успевают заметить, что оно у него у единственного настолько идеально охлажденное, как ему нравится больше всего: высокие стенки мутные, покрытые инеем. Полные губы растягиваются в улыбке, а ладошка благодарно накрывает чужую, поглаживая. В груди теплеет и искрится, потому что он самый внимательный и заботливый мужчина на всём свете. Эта безмолвная, непоказная забота — одно из того, за что Чимин его любит. — Почивший глава дома Чон. Но тебе эта информация явно ничего не дает. Омега топит сладкое хихиканье в своём бокале, стреляя аметистовыми глазками. — Главное, что Вы всё у меня знаете, папа, — маленькие пальчики очаровательно сплетаются с его длинными и узловатыми. Трепетно и ненавязчиво, будто они молодые возлюбленные. Нравится в перерывах между жгучими заигрываниями показать Юнги, что это — не главная его цель. Бездушно соблазнить стойкого и непростого альфу, как он, из очередной капризной прихоти, чтобы после помыкать и иметь власть, совсем не про его намерения. Чимин просто… чувствует что-то особенное. Что-то нежное, волнующее и приятно греющее нутро, когда они вместе. Хочется завалиться на широкую грудь, переплести пальцы и просто смотреть в глубокие мудрые глаза, слушая низкое бархатное мурлыканье. О, он наверняка умеет. Хочется однажды услышать и сладко заснуть под него. Свёкор не особо любит прикосновения. Ну, Чимину по крайней мере так кажется. Мужчина очень неохотлив в этом плане, холоден. Возможно, всему виной смущение? Или ему просто не хочется, или неприятно его касаться. Всё-таки он ведь чужой омега, омега не его, омега сына. Но прямо сейчас у Чимина подскакивает сердце в груди, затылок ошпаривает кипятком, а дыхание замедляется, потому что впервые Юнги отвечает. Скромно, аккуратно сжимая и поглаживая большим пальцем нежную ладошку. Даже не смотрит, но теплота его рук настолько обволакивающая, что не нужны никакие взгляды. И время будто замедляется, потому что альфа такой родной, такой молчаливо ласковый и в своей манере нежный. Хочется притянуть и поцеловать. И он уверен, что если это произойдет, остановиться они не смогут. Никогда. Приходит в себя козлёнок лишь к третьему лоту. Всё это время они молчали, на периферии слыша голоса других, он грел замерзшие пальцы, наслаждался Дом Периньон, нежным баюкающим полумраком, теплом свеч и ощущением его прикосновений. Настолько комфортно, беззаботно и правильно Чимин не чувствовал себя уже давно. — Господи, я хочу его. Не успевают ошеломительное колье презентовать, как омега сквозь свой белый позолоченный лорнет кладет на него глаз. Глаз и неиссякаемое состояние и влияние семьи Мин. Оно обязано принадлежать ему. — Господь за него не заплатит, — высокомерное низкое урчание звучит насмешливо. — Итак, перед вами легендарная «Снежная Королева» — чистейшие 200 карат основного камня. Чище, кажется, только слеза ангела, — ухоженный аукционист с лоснящимися белоснежными волосами, туго стянутыми лентой в хвост, тихо посмеивается в микрофон. Кажется, он ласка. Рядом с ним стеклянная колба, под ней — бархатная подставка с шикарным, просто умопомрачительным колье, переливающимся калейдоскопом бликов в глубине огромной капли бриллианта, гордо окруженного меньшими. Неописуемое. — Начальная ставка: один миллион долларов. — Свёкор, — блестящие глаза Чимина едва не полубезумно впиваются в альфу. — Оно моё. — О, правда? — Юнги отставляет рокс на небольшой столик, на котором лишь их табличка с номером и обновлённый бокал прохладного Дом Периньон. — Ну так пойди и возьми. Наглый старик издевается, сложив руки на груди. Мощный чёрный хвост игриво покачивается в воздухе. — Номер тринадцать и его ставка полтора миллиона. Раз! Два! — молоточек отбивает страшный для омеги звук. Звук его уплывающей в чужие лапы прелести. А табличку поднимает уже несколько человек подряд. — Номер двадцать и его ставка два миллиона! Номер пятьдесят четыре и ставка пять миллионов! — Папа, — нежный голос звучит обеспокоено, а маленькие ладошки сжимаются на крупном предплечье. Коротенькие ноготки царапают дорогую ткань. — Папа, я хочу. — Пять миллионов двести тысяч, — тянет табличку с красивой позолоченной цифрой двадцать два утонченный омега с острым лисьим взглядом, и тяжелые часики мягко соскальзывают по его молочной ручке вниз. — Номер двадцать два и ставка пять миллионов двести тысяч долларов! Чимин поджимает полные губки и почти что пыхтит, смотря, как кошачью морду поддёргивает едва заметное ехидство. Снова его поганый характер. Красивые фигурные губы растягиваются в кривой усмешке, и ягуар даже не удостаивает его взглядом, продолжая бессмысленно пялиться куда-то вперёд. — Шесть миллионов! Шесть! — крупный крокодил едва не подскакивает, дергая табличкой, пока рядышком на него дуется очаровательная кудрявая лама. — Почему так мало? Ты меня совсем не любишь? — крошка бьет небольшой ладошкой по огромной груди и выхватывает у своего любовника номерок. — Мы даём десять миллионов! — Д-детка… — Замолчи! Омега семьи Мин едва не впадает в отчаяние после озвученной суммы. Несколько человек опускает свои таблички, а самые упорные уже не так уверенно переглядываются друг с другом. — Десять миллионов, номер четыре! — вопит лицитатор в микрофон, доводя Чимина до маленькой капризной истерики и хныканья. — Десять миллионов, дорогие друзья, заявка серьезная! Начальная сумма увеличилась в десять раз всего за шесть ставок! Козлёночек пыхтит и дергает несносного свёкра за пиджак, привлекая к себе внимание, пока крокодил на том конце зала падает обратно на бержер и нервно обтирает лицо платком под щебетание своего капризного, уже мысленно примеряющего на себя дорогущую безделушку. — Папа, — аметистовые глазки с очаровательными прямоугольными зрачками расстроенно блестят, а подбородочек подрагивает совсем как у маленького. Ягуар бросает на него непроницаемый взгляд и отворачивается обратно, обхватывая длинными узловатыми пальцами граненный рокс и пригубливая виски. И прячет усмешку в толстых стенках стакана. Игнорирует. Игнорирует, черт возьми! Хочется злиться, истерично разбить о пол свой бокал с шампанским и затопать каблучками. Но Чимин влюблён слишком сильно и без своего колье отсюда не уйдёт. А когда он действительно хочет — он послушный. В огромной комнате свет приглушен, яркие софиты освещают лишь подиум, на котором стоит аукционист, трибуна и лот. Огромные окна плотно зашторены, свечи ароматно сгорают в старинных канделябрах, повсюду расставлены живые цветы. Атмосфера царит невероятно томная. Отличное настроение для его грязненьких попрошайчеств. Молоточек стучит. Раз. Два. Три. Ставку повышают. И снова. Кажется, вновь та обворожительная лама. Вот только влажные глазки и всё внимание омеги теперь на старшем Мине, флегматично растянувшемуся по мягкому бержеру. Холодные кошачьи глаза незаинтересованно наблюдают за происходящим, а золотая печатка с мордой ягуара на его пальце негромко цокает о стекло рокса, когда альфа делает очередной глоток. Такой наглый, надменный большой кот. — Юнги. Пушистое ухо дергается в отливающей серебром копне. Чимин буквально чувствует, как на мгновение чужое дыхание сбивается. Едва заметно, но это небольшое изменение так сильно цепляет крюком внутренности, что всё его крошечное существо тут же реагирует, отзывчиво подрагивая. Он называет свёкра по имени крайне редко, в те интимные моменты, когда никто посторонний не может услышать. Когда, как сейчас, сладкое тело аккуратно прижимается ближе, дарит своё тепло и чувствует то же в ответ, а ласковые ладошки соскальзывают на крепкое бедро, поглаживая. Мягко касаются сильных мышц, обтянутых дорогой тканью, спускаются к чувствительной внутренней стороне и поднимаются выше, чертовски высоко. Туда, где неправильный характер их взаимоотношений наконец-то трещит по швам. Альфа рвано вздыхает и плотно сжимает челюсти, поправляя воротник рубашки. — Милый, — нежный хнычущий голос совсем близко. Как и маленькая рука, подобравшаяся к его члену. О, этот чертовски крупный бугорок меж его сильных бедер всегда заставляет голодно облизываться всех, абсолютно всех голодных мальчиков. Молоденькие и бесстыдные, они так часто засматриваются на его папу, что ему едва хватает самообладания. Хвала богам, его муж не проигрывает в этом плане, иначе Чимину пришлось бы стать действительно плохим супругом. — Чимин, — цедит сквозь зубы ягуар, дергая хвостом. Козлёнок дует губы и опускает уголки вниз, пока пухленькие пальчики аккуратно сжимают образовывающееся напряжение. Водит небольшим указательным по ширинке, опускается ниже, обхватывая полные, сдавленные темной тканью яйца, и ловит тяжелый вздох сверху. Со стороны они выглядят трогательно: будто маленькая невестка утомилась и прижалась к папе. И лишь высокий круглый столик, устеленный длинной алой тканью, скрывает природу их страсти. За столько времени, проведенного вместе, у них ничего не было. И если у Чимина всё это время был муж, с которым можно было сбросить напряжение, то у Юнги… О, ревнивый козлёнок даже думать не хочет о том, что тот кого-то касался. — Да, Юнги? От звука звякнувшего ремня и медленно расстёгивающейся ширинки низ животика обдаёт кипятком, а пухлая киска судорожно сокращается. Она мокрая и стянутая крохотными трусиками, в надежде получить сегодня своё заслуженное внимание. Вокруг так много людей, но все так сосредоточены на колье, которое всё равно будет принадлежать ему, что это почти забавно. — Что такое, дорогой? — урчит омега, кусая пухлые губы. Тёмная дорожка волос, ныряющая под кромку белья, крупные раздвинутые бедра, тяжелый мрачный взгляд. А ещё большой, толстый член, натянувший ткань и твердеющий с каждым прикосновением всё больше. Чимин тихо возбужденно хихикает и попискивает, поднимая на свёкра мыльные сощуренные глазки. На бледном статном лице напряженно играют желваки. Такой серьезный, сильный и потревоженный кот. Козлёнок царапает короткими ноготками мгновенно напрягшийся низ живота и нагло смотрит в ответ. Аккуратная ладонь поднимается выше, под полы темной рубашки, оглаживает стальной пресс, оставляет легкие игривые царапины, и он наблюдает, как широкая грудь грузно вздымается. Сладкое, едва слышное беканье срывается с пухлых губ, и Чимин деланно застенчиво трепещет ресницами. — Бесстыжая сука. Альфа недобро осклабливается, и горячий рокот застревает в его горле. Член дергается, а каждое блядское прикосновение этих крошечных ладоней сжигает чувствительную кожу заживо. Юнги в ярости. Что за сучье поведение, неужели маленькой паршивке действительно хватает наглости вытворять подобное прилюдно. Ни намека на благоразумие и воспитанность, ни капли стыда во взгляде. Он обязательно этим займется. — Куда только смотрит мой сын, если его омега всё ещё настолько блажной. — Да, давай, поругай меня, Юнги, — крошка сжимает пухленькие бедра и потирается сливочной грудью о сильное предплечье, — побудь плохим папочкой. Дома ты ведь мне расскажешь, как должен вести себя прилежный омега, да? Насмехается. На фоне аукционист озвучивает сумму в пятнадцать миллионов долларов, но её тут же перебивают на пятнадцать с половиной. О, его альфа даст за него в два раза больше, в три, десять. Чимин умеет просить большие подарки. Особенно когда ведет острыми ногтями по чувствительному кудрявому лобку, сжимает в кулачке яйца и натирает сочащуюся уздечку, заставляя дерзкого старика терять самообладание и течь. Хочется растоптать каблучками всю его напыщенность. — Я высеку всю твою спесь, маленькая шлюха, — низкий хриплый голос звучит опасно, угрожающе. Ах, а ещё эти его грязные выругивания. Так подходят ему, Господи, так в его стиле. Наверняка будет называть его «сукой», «блядью» и «шлюхой», вдалбливаясь внутрь до бьющейся о стену кровати, разорванных простыней и сломанной мебели. Разница в поколениях так заметна. В его молодости самки точно текли от этого и раздвигали ножки на его суровый образ. Тяжелый, агрессивный рык застревает в груди, когда нежные пальцы плотно обхватывают напряженный член, лукавые, абсолютно непослушные глаза смотрят поддразнивающе, и Чимин хрипло посмеивается ему в лицо. Тугое кольцо ладони ведет неторопливо к головке и останавливается, мучительно надрачивая лишь её. Ягуар почти взрыкивает, вскидывая таз, его зрачки опасно сужаются, а низ живота рассекают вены. — С-сука, Чимин, — шипит сквозь зубы, — так сильно хочешь эту побрякушку? — Безумно. Аметистовые глаза загораются, козлёнок прикусывает губу и ждёт. Суровый взгляд ягуара прошивает насквозь, но Чимин только поглаживает чувствительное местечко под головкой и мурлычет, упиваясь его злостью. Или же это вовсе не злость? — Дамы и господа, номер тридцать и ставка двадцать миллионов долларов! — лицитатор накаляет обстановку до предела. Многие отступают, кто-то всё ещё колеблется, остальные и вовсе просто наблюдатели. — Сможет ли кто-то предложить больше?! Его глаза возбужденно окидывают большой зал и неуверенные лица. — Двадцать миллионов… — ласка прищуривается и заговорщически тянет, чувствуя подходящую развязку, — раз! — молоточек отбивает отсчет. — Двадцать миллионов… два! Двадцать миллионов тр-! — Сорок. Позолоченная цифра один смотрит на всех свысока с округлой деревянной таблички, подобно её хозяину. Чимин счастливо пищит, быстро прикрывая их небольшую шалость, и целует папу в щеку, прижимаясь сбоку. Все остальные номерки, будто срубленные деревья, разочарованно падают наземь. — Сорок миллионов, номер один! — молоточек отбивает сладкий вкус его победы. — Продано! Продано прекрасной паре под номером один! Хочется целоваться.

***

— Благодарю за то, что посетили наш скромный вечер, и с удачным приобретением Вас, Господин Мин, — слишком довольный Чон горячо кланяется. — Уже завтра третий лот будет у Вас, я побеспокоился о доставке, так что ни о чем не переживайте. Благополучно Вам добраться. — Большое спасибо, дорогой, — сладкое мурчание отдает томной хрипотцой. У нежного ангела глаза стеклянные, щеки розовые, а полные губы в предвкушенной блаженной улыбке. — Мой нежный цветок, Вы бесподобны, Вы затмили сегодня всех, — мужчина кладет руку на сердце. — Надеюсь, судьба будет ко мне благосклонна, и мы встретимся с Вами вновь. Большая ладонь бережно обхватывает крохотную ручку, а тонкие губы порываются поцеловать, но раздраженный тяжелый рык заставляет застыть на полпути. Небольшие темные глаза нервно поднимаются и сталкиваются с холодным мрачным лицом, украшенным глубоким шрамом, как у дикого животного. Сердце испуганно подпрыгивает в груди, а спину обливает холодный кипяток. — Ох, папочка немного устал. Прошу прощения, — но улыбка на светлом омежьем лице такая теплая, будто ничего не произошло. — Спасибо за вечер. — Д-да… Едва слышное в спину уходящей паре. Интересно, все свёкры настолько удивительно ревнивы, или же… Нет. Чон мотает дурной головой и обтирает платком лицо. Это не его дело. С Минами нужно только дружить, не иначе. — Мой ревнивец, — удовлетворенное урчание заставляет пушистое черное ухо дернуться в полуседой копне волос. Ягуар лишь хмыкает. Напряженный, неудовлетворенный, взвинченный. Тяжелое горячее напряжение между ними можно резать ножом. Между пышных сливочных бедер постыдно хлюпает, и Юнги слышит это. Слышит, грузно вздыхает и проглатывает тугой комок нарастающего рокота в горле, держа лицо. В низу живота томится ошпаривающее внутренности возбуждение, а так и не доведенный до разрядки член сдавливает дорогая ткань. Но он стойкий, он не щенок, он держится. Пока что. А вот Чимин сдерживаться не хочет. В салон Мерседеса голодный омега затаскивает свёкра за толстый кожаный ремень, наплевав на всех, и оба сразу же набрасываются друг на друга, сталкиваясь в долгожданном поцелуе. Чимин стонет. Громко, сладко и отчаянно, сжимая чужие удивительно мягкие волосы. Он трется, прижимается к крепкой надежной груди и чувствует, как его маленький беленький хвостик над попкой возбужденно подрагивает. Козлёночек хочет показать его папе. Показать, как он умеет им дергать и приподнимать, и какой он миленький и хорошенький, чтобы папа погладил его и назвал талантливым мальчиком. Вот только пока Юнги лишь собственнически прижимает к себе и агрессивно рычит, заставляя хныкать. Старший ягуар абсолютно такой, как он себе и представлял: жадный, подавляющий, безжалостный. Его блядский шершавый язык влажно и бесстыдно трахает рот, большая ладонь фиксирует затылок, пока вторая сжимает обтянутую платьем большую попку. Он совершенно не церемонится, но делает это умело — так, что хочется плакать и просить лишь от одного поцелуя и сильных прикосновений. Чимин ужасно, блять, голодный. Чимин юный, горячий и бесстыдный, и он умело седлает крепкие бедра, горячо дыша в любимые губы, обнимает шею и молодой, грязной деткой нетерпеливо трется о твердеющую плоть своего альфы. Объемная плюшевая грудь сладко расплющивается, когда омега прижимается и громко стонет, потому что Чимин всегда ужасно громкий, отзывчивый и неугомонный. Потому что он не застенчивый мальчишка, а знающая о своей привлекательности самка, способная привлечь даже такого невыносимого, ужасно язвительного и сдержанного, взрослого мужчину, как Мин Юнги. — Юнги, Юнги, — наконец-то может называть любимое имя без утайки, в голос. Хриплое, грудное рычание дрожит в чужой грудине. Пухлые губы целуют мокро и небрежно, омега кусается, игриво посмеиваясь, и звонко взвизгивает, когда свёкор шлёпает его. Больно, с глухим хлопком бьет своей тяжелой большой ладонью по сладкой попке, отчего импульс доходит до мокрой, сжатой красивыми шелковыми трусиками ароматной киски. Длинные ресницы трепещут, и Чимин болезненно постанывает, сжав отливающие серебром волосы на чужом затылке. Этой же ладонью Юнги его и придушивает, заставляя пищать и закатывать глазки. — Юнги… — Осознание того, что он тоже видел тебя таким… — густой низкий голос, дикий кошачий взгляд, устрашающий шрам и зацелованные губы. Этот мужчина. Альфа тяжело дышит и вжимается носом в шею, вынюхивает нежный омежий запах, ведет к ключицам, пока Чимин дергает его рубашку и неаккуратно расстегивает пуговицы. Ягуар останавливается у большой, плюшевой груди и вдруг рычит, срывая блестящую ткань. Объемные, сливочные, со сладкими персиковыми сосками, они дрожат и покрываются мурашками. Юнги безумно слаб перед этим омегой. Всегда был. — Делает меня плохим отцом. Нежный смех заполняет салон, и омега склоняется к пушистому черному уху: — О, нет, Юнги, — белые зубки игриво прикусывают его, снизу слышится сдавленный рык, — плохим папочкой ты будешь только для меня. Густая темная бровь взлетает вверх, и альфа усмехается, толкая язык за щеку. — У тебя удивительно грязный рот, — длинные пальцы жестко и неаккуратно сжимают мягкие щечки, отчего козлёнок хнычет, капризно попрыгивая верхом. — Что-то кроме как дерзить он умеет? Указательный и средний глубоко ныряют внутрь сладкого рта, и Юнги грубо, до влажного клокота вдалбливается в тугое горло и вспенивает слюну. Наблюдает, как Чимин закатывает слезящиеся глаза, старается ровно дышать и послушно, умело принимает его, прижимаясь ближе. Ягуар довольно хмыкает, покидая теплую влагу. Тяжелое дыхание бьется о его губы. Хорошенькая невестка сбито целует, ведет носиком по щеке, останавливается у шрама и короткими мазками зализывает его. От этого жеста зверь внутри польщенно рокочет и нетерпеливо бьет хвостом. — Я покажу тебе всё, что он умеет, дома, — кокетливый шепот поддевает все внутренности заведенного зверя в диких кошачьих глазах. — Иди сюда. Тяжелая ладонь давит на затылок, и они снова налетают друг на друга. Чимин не любит целовать мужа, но вот его отец — другое дело. Ладошки накрывают бледные щеки, тело пробирает стреляющими искрами, губы горят, а в животе приятно теплеет долгожданное ощущение правильности. У обоих тянет в паху, оба наконец-то дорвались. Поцелуй стремительно перерастает в откровенную жадность, Юнги глухо рычит в чужой рот и ловит своим ответное трогательное порыкивание, зарывается пятерней в русые волосы и чувствует, как пах простреливает и заливает жаром, когда его дьявольски обворожительный возобновляет бесстыдные движения бедрами. Матерь Божья, эти бедра… Длинные пальцы буквально тонут в плюшевой коже, а от навязчивой мысли искусать их, пометить и зарыться лицом чешутся клыки. — Какой же ты… — альфа сжимает мягкое тело и судорожно вдыхает ласковый аромат с холёной белой шейки. — Какой? Плутливый тон вынуждает густой рокот прогреметь в душном салоне, но Чимин знает как успокоить любого мужчину. — Ну-ну, — нежно урчит, чешет большого кота за ушками (у которого ток пробегается по позвоночнику и бьет в затылок искристым удовольствием, но он в жизни в этом не признается) и вжимает в свою грудь. — Несносный, — очаровательно глухое. Козлёнок хихикает. Ну что за прелесть. Пухленькие пальчики (на одном из которых всё ещё блестит неправильное кольцо) задирают и откидывают длинные полы платья, омега притирается пухлой киской к крупному бугру, распирающему ширинку (ох, она едва держится), и проезжается тазом. И снова. Мажет плачущей дырочкой по папиному члену, впивается ногтями в крепкие плечи и закатывает глаза, пока широкие ладони сжимают молочную грудь, нос жадно зарывается меж ними и вдыхает сладкий аромат своей здоровой маленькой самки. Ягуар собственнически кусает каждую, оставляет по своей метке и присасывается, словно голодный котёнок, к соскам. С этого ракурса выглядит таким трогательным. Порыкивает, облизывает и целует бархатную кожу, придерживая их для себя. Чимин довольно усмехается, смотря сверху вниз, и гладит своего взрослого и устрашающего по голове, привлекая внимание острых кошачьих глаз с расширившимся тонким зрачком. — Вкусно? — снисходительно-поддразнивающе взлетает тонкая бровь. Рогатый чертёнок зачесывает полуседые волосы за человеческие уши и со всем своим поддевающим элегантным баловством наблюдает, как свёкор недобро сощуривает кромешные глаза. Кажется, омеги в его время не были настолько вызывающими: он так забавно на всё провокационное реагирует. — Ну не делай такой взгляд, сладкий, — объемное великолепие его форм снова жарко напирает, пока Чимин распахивает темную рубашку на сильном теле и поглаживает широкую грудь. На ней так же, как и на глазу, есть глубокий светлый шрам, в районе сердца. Каждый раз, как он его видит, что-то внутри отзывается слишком сильно и вызывает непростые эмоции: страх, тревогу, невыносимое беспокойство. Как и сейчас, когда кончики пальцев скользят по бугрящейся молнии, рассекающей могучую грудину, с пухлых губ слетает неслышный судорожный вздох. Его сильный и отважный… — Никогда не встречал омегу более бесстыдного, более наглого, вульгарного и- — Зажатый меж моей груди, ты звучишь недостаточно убедительно. Шепчет в зацелованные губы и игриво оттягивает нижнюю, сбивая чужое дыхание. И всем своим существом чувствует, насколько желанный, насколько нравится, насколько терзает. Такое липкое обволакивающее чувство в желудке, будто разливают по внутренностям теплую карамель. Ужасно приятно. — Дома мы разберемся, насколько я убедителен, — бархатный рычащий голос разит густым возбуждением, но в черном взгляде всё ещё держатся крохи стальной выдержки. Дома. Хорошо звучит. — Ах, дома, — полные губы растягиваются в нежной улыбке, крошка жмется лбом к чужому и видит, как вечно благородно-строгое лицо трогательно разглаживается. Ягуар глядит исподлобья и похож на котёнка: зацелованного, растрепанного и поджавшего уши. Такой невероятно красивый и славный. — Дома я буду готов на всё, что ты мне предложишь. Поддерживать эту сладкую грань между невинной похотью, чтобы достаточно наиграться и раздразнить, и безумным вожделением, от которого скручивает низ живота, сметаешь всё на пути и ломаешь мебель, неописуемо сладко. — На всё? — хрипло переспрашивает. — На всё. — Даже выйти за меня? — густая хмурая бровь взлетает вверх. — Я жду предложение, три кольца, свадьбу и медовый месяц, Мин Юнги. Тихий грудной смех сотрясает сильную грудь ягуара, и тот скалится, сжимая объёмную пухлую попку: — Я посмотрю на твоё поведение. Чимин визгливо посмеивается в ответ и прогибается навстречу наглым рукам, прижимаясь к любимому: — О, я буду очень плохим, сладкий. Дикие кошачьи глаза смотрят с горячим восхищением, узловатые пальцы цепляют острый подбородок, надавливая и открывая пухлый рот: — Я на это и рассчитываю, мой Селефаис.

***

Как они оказались дома, как дорогущее платье оказалось разорванным и как не смогли дойти до спальни, ввалившись в личный кабинет ягуара, помнится смутно. Но возможность осквернить это почти педантично-священное место вызывает особые эмоции. Впечатать в стены свои стоны, пометить своим запахом, чтобы свёкор ни о чем думать не мог, кроме него. Кукольное лицо вжимается в местечко у основания, там, где формируется узел и пахнет сильнее всего, и Чимин сладко мурлычет, позволяя толстому стволу лечь себе на лобик. Длинный розовый язык жадно вылизывает солёную чувствительную кожу, всасывает её, и он давится слюнками и игриво царапает внутреннюю сторону стальных бедер. Глупенький, перевозбужденный, маленький козлёнок со стеклянным взглядом. Юнги издает хриплый смешок и скалится, небрежно похлопывая румяную щечку. — Папа? Вкусный член ложится ровно по центру славной мордочки, мыльные тёмные глазки деланно очаровательно-невинно смотрят вверх, и от ягуара не скрывается то, как Чимин продолжает принюхиваться, дергая носиком. — Любишь члены, да? — Юнги обхватывает крупной ладонью ствол и бьет по лобику, пухлым приоткрытым губам и щекам, пока в груди бурлит и собственнически рычит его альфа от этого вида. Сука, никто в жизни этого омегу таким больше не увидит, кроме него. Голого, покорного, блестящего блядским грязным взглядом и натужено хихикающего из-за высунутого языка и закинутой головы. — Только твой, — горячо шепчет и дразняще мажет по головке, собирая вязкий терпкий мускус. Чимин становится на четвереньки и крутит шикарными полными бедрами, кусает губы и виляет маленьким хвостиком. Блестящие русые волосы перелетают набок, когда он склоняет голову к покатому румяному плечу, стреляя глазками. Из сладкой вагины течет, блестящий сок скатывает по бедрам, а запах в кабинете стоит головокружительный (совсем скоро он впитается в его стены, пол и даже стол, Чимин обещает). Юнги обязан потом вылизать его и его ножки. Ягуар низко удовлетворенно хмыкает, как и его довольный, выпятивший грудь альфа. — Соси. Козлёночек после этих слов хищно порыкивает и весь подбирается. Тонкие губы свёкра подрагивают в небольшой нежной усмешке, он растягивается в кресле, лениво раздвигает бедра шире, чтобы малышке было удобнее, и тянется погладить светленькую макушку. Как вдруг та резко подается вперед, беленькие зубки опасно клацают рядом с его головкой, и Чимин грязно посмеивается, с вызовом смотря глаза в глаза. Наглый, бесстыжий, нахальный. Юнги влюблён. Член дергается от него такого блядского. — Бешеная сука, — горячо шипит, пока восхищенный, низкий бархатный смех сотрясает его грудь. Ладонь, что тянулась приласкать, крепко сжимает ухоженные волосы в кулак, дергает голову вверх, и ягуар тянется к растянутым в пьяной улыбке губам. Поцелуй агрессивный, полный всех их несдержанных чувств, отпущенной на волю страстью и глубоким трепетом. Языки жадно сплетаются, Чимин сладко мычит, тянется вверх, обнимает за шею и влажно лижет любимые губы, когда воздуха обоим перестает хватать. — Люблю тебя. Они ещё мажутся губами, дразняще рычат друг на друга, кусаются и с улыбками сталкиваются в на этот раз ленивом, мокром поцелуе, грязно вылизывая языки друг другу, словно двое животных. Черные глаза внимательно следят, как козлёнок медленно опускается обратно, как обхватывает кренящийся от веса ствол у основания и обхватывает зацелованными губами. — А я тебя как люблю, сладкий. Горячий влажный рот принимает в себя смело, обволакивает, и Юнги выругивается, снова накрывая ладонью местечко между небольших рожек. Личная дьявольская сучка, потому что когда Чимин с легкостью берет в горло, он чувствует себя в ёбаном жерле вулкана. — Блядь… Ягуар прижимает пушистые уши к голове и вжимает хорошенький носик в лобок, заросший тёмными жесткими волосами. Отливающие платиной длинные волосы выбились из привычной зачесанной назад укладки и теперь спадают на напряженное лицо, трогают глубокий шрам и высокие скулы. Клыки прикусывают нижнюю губу, мощный хвост хлыстом дергается в воздухе, пока кулак комкает блестящие русые волосы и натягивает узкое горло до влажного клокота, не сдерживаясь. Присущая ему возрастная грубость и небрежность во всей красе. Наверняка этот большой, грязный кот за все свои сорок два поимел не один десяток омег. Такой грубый и сильный, вжимал крошек мордочками вниз и унизительно сладко вдалбливался сзади, кусал за холку и бил попки, показывая своё превосходство. Даже по одному его надменному умению держать себя Чимин видит всю эту заносчивость и самоуверенность. Интересно, как быстро свёкор поймет и примет, что больше главный в доме не он? Слезящиеся закатывающиеся глаза остро впиваются в напряженное, искаженное в удовольствии лицо, твердую стальную грудь и венистый низ живота. Булькнувший смешок и сощуренные сучьи глаза привлекают внимание. Юнги хрипло смеется и наклоняет хорошенькую головку, толкаясь за щеку. Растрепанная, влажная, голая, возбужденная и мягкая детка. Возможно, не знай это рогатое чудо, он и не подумал бы о том, какое дерьмо может быть у того в мыслях. А оно есть: вульгарное, тёмное, подавляющее. Страшный омега. — Уже планируешь свой домострой, да, стерва? Влажные глазки хлопают ресницами и улыбаются, пока козлёнок обхватывает толстый ствол у основания и сжимает, туго надрачивая. Альфа ослабляет хватку, позволяя двигаться самостоятельно, и сверху наблюдает, как с глухим чпоком пухлый рот снимается с длины, и Чимин вскидывает покрасневшее лицо. Движение кисти всё такое же ужасно тягучее и сильное, отчего тренированные бедра свёкра едва заметно подрагивают, а сам он сжимает челюсти. — Как же ты попал, Юнги, — хриплое хихиканье многообещающее. Длинный язык дразнит чувствительную дырочку уретры, а после омега присасывается к ней, в свободной ладошке массируя поджатые яйца. Мускул на правой щеке старшего задрожал от напряжения, а корпус упал обратно на спинку кожаного кресла. Первый низкий стон пустил по всему телу острый ток. — Ты теперь мой, Юнги, — ладошка ускоряется, омега пытается подавить его, — только мой. Принадлежишь мне, ты меня по- Немыслимо. — Сука. Громкий рык пронизывает, кажется, весь этаж. Ягуар в ярости. Спесивый козлёнок не успевает даже бекнуть, как папа кидает его животиком на кожаный диванчик, агрессивно ставит коленками на сидение и прижимает грудью к глянцевой спинке. Сливочные бедра и плюшевая попа сладко выставлены, и Чимин буквально кожей чувствует прожигающий взгляд на них. Всё произошло так быстро и резко, что в головке туман. — Папа. Под маленькое хныканье, Юнги одним жестким рывком вытягивает из шлевок тяжелый ремень и стягивает его вдвое. Он никогда не церемонится. — Я уже говорил, что тебе не хватает воспитания. Густой рычащий голос опасно звучит над ушком. Низ животика тут же обдает кипятком. Злой кот. Интересно, насколько он… Резкий, со свистом разрезавший воздух удар прилетает неожиданно, без единого предупреждения. Из легких будто весь воздух вместе с ним выбили, Чимин подается по инерции вперед и застывает с беспомощно раскрытым ртом. Холёную полную ягодичку рассекла четкая малиновая полоса, дрожащей горячей пульсацией растекшаяся по телу. Пухленькое тело дрожит, коленки разъезжаются, а в уголки глаз набегают слезы. Козлёнок не сразу замечает, как по ножкам позорно течет прозрачная струйка и заливает диванчик под ним, крохотным, бедненьким и обмочившимся от одного удара папы. Крошечка стыдливо поджимает коротенький хвостик и всхлипывает. — Что у нас здесь? — насмешливое. Юнги шлепает ремнем по мокреньким складочкам, заставляя дергать бедрами и визгливо хныкать, а после накрывает рукой, растирая до липкого чавканья. Под его большой ладонью румяная киска полностью прячется, как и ещё одна узкая крохотная дырочка, которую беленький хвостик испуганно прикрывает. Но хватает всего двух пальцев ягуара, цепко схвативших маленькую пушистенькую конечность, чтобы нагло откинуть его и раскрыть уязвимое местечко. — Только попробуй снова закрыть, — угрожающий шипящий рокот жалит в затылок. Ягуар раскрывает слипшиеся темненькие губки, слышит влажный клокот внутри и наблюдает, как его омега выделяет вязкую полупрозрачную смазку. Сука, сладко. Он поддается навязчивому желанию, наклоняется и широко лижет шершавым языком по всей ароматной горячей коже, надавливая кончиком на пульсирующую дырку и собирая приторную вязкость. Чимин стонет и хнычет, подается назад, хочет ещё, но Юнги лишь отстраняется, сжимая челюсти и свой член. В нёбо впечатался пряный ореховый привкус и солёная карамель. — Юнги, — плаксиво всхлипывает, прикрывая маленькими ручками попу, — Юнги. Свёкор скалится и облизывает клыки, грязно надрачивая себе. Узкие плечи, поджатые пальчики на ножках, маленькая лужица под розовыми коленками. Такой идеальный и такой дрянной. Ягуар рычит сквозь зубы и пережимает головку. — Слёзы тебе не помогут, сука, я тебе не малолетка, не забывай. Толстая кожа ремня с тяжелым нахлыстом несколько раз подряд сечет воздух, и Чимин пищит, потому что каждый удар задевает ручки, гладкую дырочку попы и падает недалеко от предыдущего. Папа такой сильный, что с очередным охлестом режет легкие и бедненький рогатый малыш вжимается в спинку диванчика всё отчаяннее, едва не сворачиваясь в комочек. Бедра плотно сжимаются и подрагивают, а между ними булькает маленькая голодная киска. Дури в этом старике хоть отбавляй. — В этот раз без маленьких конфузов, да? — Юнги усмехается и давит большим пальцем на горячую дырку ануса, растирая чувствительный ободок. — Югём был здесь? В ответ тихое беканье и осоловелые кивки головкой. — Сукин сын, — лающе посмеивается ягуар, чувствуя, как грудь жрет тёмная, зверская ревность. Кромешные дикие глаза жадно обходят каждый сантиметр роскошного нежного тела. Такой, блять, мучительно красивый и всё это время принадлежал не ему. Всё это время был рядом, но так чудовищно далеко. Юнги сжимает челюсти, мощный черный хвост остервенело хлыщет воздух. Мысли о том, что другой, не он, всё ещё имеет больше прав на Чимина делают его действительно плохим, просто ужасным отцом. Особенно та, самая страшная, связанная с тем, что он хочет избавиться от конкурента и забрать его самку себе. — Мой. С четвертым ударом и пронзительным низким рокотом Чимин визжит ещё громче и жмурится, пока в воспаленной головке роятся мысли. Злой большой ягуар пришел набить пухлую попу козлёночка и съесть его… Будет бить, пока он снова не намочит всё вокруг, а потом развернет к себе, раздвинет ножки и агрессивно натянет на себя, чтобы козлёночек снова стал унизительно мокреньким и всё-всё выпачкал. В Чимине вдруг разгорается что-то ужасно первобытное. С тех времен, когда хищники действительно питались травоядными и единственным способом для хорошенькой самки продлить дни существования — подставиться. Унизительно вскинуть попку вверх, поднять хвостик и показать себя альфе, дать вынюхать и распробовать. Задобрить. И он делает это. Смущенно тихонько бекает, прячет мордочку, выпячивает попку и вертит плюшевыми бедрами, подняв короткий беленький хвостик. Клокочущий громкий рык бьет в узкую спинку, и крошка вздрагивает, вжимая голову в плечики сильнее и придерживая объемную грудь ладошками. — Что это ты делаешь? — ягуар сощуривается, сжимая ремень в кулаке, и не замечает, как жадно принюхивается, склоняясь всё ниже. Глупенький, разучившийся разговаривать козлёнок вновь сладко бекает, за что получает тяжелой ладонью по подставленной киске. Маленькие пальчики отчаянно прикрывают уязвимые губки, и крошка всхлипывает и обиженно скулит. Он ведь так старательно поднимает хвостик для альфы, такой послушный и вкусненький. Чимин расстроенно смотрит через плечо на возвышающегося над ним папу и поджимает пухлые губы. Ему не нравится и он теперь все-таки его съест? Когда их взгляды встречаются, до Юнги доходит. — Ах, блядь, — ягуар восторженно осклабливается, откидывая ремень в сторону, и голодно прижимается сзади, придерживая шикарные объемные бедра, — так ты подставляешься. Козлёнок часто-часто кивает головкой и хлопает мокрыми глазками, старательно задирая хвостик ещё выше. Так, что тот скручивается в маленький бублик. Альфа едва не умиленно урчит, обхватывая его и имитируя ленивые толчки. Славное дрожащее беканье снова вырывается из омежьей груди. — Так ты, козлиная сучка, так сильно испугалась, что решила задобрить меня? — ягуар ставит ногу на диван для опоры и самодовольно облизывает увеличившиеся клыки, сжимая в кулаке белый бублик. Чимин снова часто-часто кивает, повизгивая. Между ног ужасно липко и горячо пульсирует, поэтому он вертится, пытается насадиться самостоятельно и отчаянно трется бедрами, капризно мыча. — Разговаривать ты не собираешься, я так понимаю. Ягуар издает низкий смешок. Узловатые пальцы неожиданно резко проникают в сокращающуюся дырку и тонут в раскалённой влаге, сразу же задавая темп. — Сейчас, — умело трет верхнюю стеночку, не разменивается на ненужные нежности и двигает кистью резко, вспенивая огромное количество собравшейся смазки до громкого клокота, — научишься. Омега весь сжимается. Кусает губы, глубоко стонет, скулит, растопыривает пальчики на ногах и жмурится. Низ живота напряженно поджимается, толстый узел в паху тянет сильнее, и Чимин не знает куда себя деть, вцепляясь зубками в кожаную спинку. Грудь учащенно вздымается, длинные пальцы свёкра безжалостно вдалбливаются внутрь, чавканье становится громче, и козлёнок закатывает глаза, накрывая дрожащей рукой клитор. Пара отчаянных рванных движений и всё тело сковывает судорогой. — Юнги! — пищит и туго брызгает на своего альфу, который довольно рокочет и мягко останавливается, покидая его тело. — Вот так вот, — ягуар целует взмокший висок и шершаво слизывает соленую влагу, — умница. Похвала от него звучит особенно приятно. Но этого мало. И Юнги, сдерживавшийся так долго, тоже это понимает. Тугой кулак пережимает член у корня, на правой щеке дергается мышца от напряжения, пока он пристраивает головку у заждавшейся вагины. — Давай, папочка, — Чимин не признает этот глупый кинк, но в их ситуации Мин старший и правда папочка. Слава богам не его, иначе он бы не знал, куда себя деть, и что делать с навязчивым желанием объездить своего отца. — Хочу тебя внутри, хочу узел. Капризное мычание резко сменяется на громкий стон, потому что ягуар не изменяет себе и входит резко, впечатываясь в сливочные бедра и обхватывая предплечьем тонкую шею. Раскалённое тело изведенного альфы даже в такой ситуации ощущалось самым надежным, самым правильным и родным. — Блядь, как же в тебе хорошо, — хрипит тот, притирается и пару мгновений наслаждается лишь тем, как горячие бархатные стенки конвульсивно сжимаются вокруг его длины. Нос вжимается в русую, пахнущую чем-то привычно душистым макушку, потом губы самозабвенно скользят за ушко, вниз по шее, к плечу. Юнги делает первый резвый толчок, сотрясая всё пухленькое тело и вжимаясь в него сильнее, слышит высокий карамельный стон, от которого зверь внутри беснуется, а в паху стреляет, и уже не может остановиться. С тихим шипящим рыком ягуар вбивается быстрее, до грязного чавканья, бьющихся о молочные бедра яиц и громкого визгливого хныканья схватившегося за его руку Чимина. Голодный, столько времени терпевший наглую бесстыдную невестку и её безрассудные порывы, теперь он действительно отыграется. Мышцы на сильном тренированном предплечье напрягаются, когда Юнги облизывает клыки и сжимает его сильнее, придушивая. Точные глубокие толчки доводят козлёнка до истерики почти что сразу, потому что папа безумно агрессивный. Трахается он так же, как и ведет себя — развязно, жадно и вульгарно. Свободной рукой держит грудь, вдавливает всё тело в кожаную спинку дивана и, блять, долбится так сильно, что Чимин теряется в сдавленных стонах и своих ощущениях, забывая кто они, где они и что вообще было до этого. Муж, их долгие заигрывания, граничащие с враждой, и даже сегодняшний аукцион — всё неважно. — Юн-Юнги, — блаженно зовет любимого, закатывает глаза и хрипло посмеивается, кусая губы. В ответ только нечеловеческий рык над ухом и острые клыки на холке. Ягуар подминает, разрушает его дырочку и безустанно держит один безумный темп. Лижет шершавым языком затылок, шею, плечи. Метит своим запахом. Собственник. В груди теплеет от осознания того, что Юнги не хочет его делить. — Ах, с-сука, хочу быть твоим, принадлежать тебе. Движения ощутимо замедляются, а текучий животный рокот звучит над ушком: — Повтори? Козлёнок возбужденно дергает хвостиком, обессиленно откидывает голову назад, ему на плечо, и шепчет куда-то ему в щеку заветное: — Хочу принадлежать только тебе, Юнги. Мощный черный хвост обвивается вокруг талии, большой кот вдруг громко урчит и меняет позу. Кукольное лицо крепко вжимается в спинку пропитанного их сексом, первыми честными признаниями и обещаниями дивана, пока стальные бедра прицеливаются, ягуар находит опору и без предупреждения выбивает из Чимина всё святое. Громкий отчаянный крик тут же рвет глотку, потому что старик сжимает в кулаке его волосы и дерет, как суку, сорвавшись на какой-то абсолютно безумный темп. — Впечатаю в тебя свой запах, — дикие глаза не могут оторваться от идущей рябью плюшевой задницы и подскакивающей груди, — чтобы ты пах, как хорошенько выебанная своим свёкром самка. Чтобы все поняли, кому именно из двух альф нашей семьи ты принадлежишь. Козлёнок в ответ только плачет, закатывает глаза и едва может контролировать себя, когда весь пачкается в слюнках и не может закрыть пухлый рот, а по бедрам снова течет влага. Всё. Теперь он просто безмозглый, крошечный и заласканный чувствительный комок. На тонких губах ягуара кривая усмешка, заметив это. Он кончает следом, агрессивно вбившись внутрь в последний раз до треска одной из ножек дивана и сдавленного омежьего писка. Последний, ужасно хриплый и громкий рык срывается у него с горла куда-то в потолок, низ живота поджимается, как и яйца, и горячая сперма заливает внутренности. Чимин еле слышно бекает в этот момент, ему едва хватает сил на то, чтобы просто моргать. Полуседые волосы прилипли к скулам, вискам, по накаченному большому телу стекают бисерины пота, а рассеченная огромной молнией шрама грудь тяжело вздымается. Наконец-то большой кот сыт. И пока толстый узел закупоривает дрожащую натруженную киску на ближайшие десять минут, Юнги заботливо укладывает крошку набочок, сам кое-как пристраивается сзади и принимается массировать поясницу. — Спасибо, — негромко урчит уже сопящему комочку и целует плечико. За всё.

***

Мерное сопение отчаянно привлекает к себе внимание. Голенький, выдранный до дрожащих бедер и нагло пристроившийся под боком козлёнок дует губы и сжимает пальчики на ножках, поглаживая маленькой ручкой свою красную попу. Уже помазанную и расцелованную, к слову. — Я всё равно главный, — обиженно пыхтит, заползая на сильную бледную грудь. — Ну разумеется. Ягуар растягивает губы в сытой ленивой улыбке, поглаживая узкую спинку, как и его толстый черный хвост, скользящий по сладким ножкам. — И все твои деньги мои, и ты мой, — не может успокоиться крошка, закидывая на него ножку. — Гладь попу. Юнги бережно натягивает одеяло повыше, укрывая и целуя меж рожек. Большая ладонь послушно накрывает всё ещё саднящую кожу, которую совсем недавно собственноручно вымыл и намазал прохладным успокаивающим гелем. — Иначе и быть не может, — целует шелковое плечико. Бархатное низкое урчание довольного кота отдает вибрацией в щечку. Чимин трется ею о теплую кожу и не может сдержать улыбку, потому что да, Юнги всё-таки умеет издавать этот звук. Так безумно трогательно. Особенно, если не вспоминать о погроме в его кабинете и треснувшей ножке дорогущего кожаного дивана. — Котёнок, — мягко шепчет и целует глубокий шрам у сердца. — М-м? Мягкое глубокое мычание заливает теплом внутренности. Чимин весь сладко сжимается от этого чувства и прижимается к альфе ближе, обнимая торс. Ягуар подтягивает его повыше и снова целует, на этот раз в висок. — Мурлычешь. Теплая умиротворенная улыбка расцветает на пухлых губах, когда тарахтение становится громче, а альфа прикрывает глаза, не сдерживая маленькой гордой кошачьей улыбки. Такой смешной. Чимин тихонько прыскает и тянется к черным бархатным ушкам. Небольшие и мягкие, кругленькой формы, спрятанные в копне длинных, чуть вьющихся после душа волос. — Почесать за ушком? — игриво тянет и не больно оттягивает чужую нижнюю губу, затягивая в короткий поцелуй. — Почеши-ка мне лучше между ног, — ягуар приоткрывает один глаз, смотря на крохотную, кукольную, рогатую малышку, и усмехается. Козлёночек театрально возмущенно ахает, шлепая хрипло посмеивающегося альфу. — Ах ты престарелый паршивец. За всё это время ещё не начесался? Не натер ещё себе ничего? Юнги только смеется, зачесывает русые волосы за ушки и притягивает возмущенную мордочку ближе, целуя сахарные губы. Чимин мычит, пару мгновений всё ещё хмурится, а после рвано вздыхает и углубляет поцелуй, держась за бледные щеки и поглаживая их большими пальчиками. — Как я люблю тебя, — вечно холодные мрачные глаза впервые нежно сияют, даже в мягком полумраке комнаты можно рассмотреть. Расширенные острые зрачки, прижатые к голове уши, разглаженное, словно помолодевшее бледное лицо. Безумно красивый. Самый красивый мужчина на свете. Сегодня Чимин впервые узнает, что такое слёзы счастья и неконтролируемое желание любить, защищать и бороться за совместное счастье. — Я сильнее, — шепчет в зацелованные губы и трется носиками. — Это просто невозможно, — точно так же шепчет в ответ ягуар и ласково улыбается, прижимая ближе. Омега только игриво кусается и целует в щеку, прижимаясь сбоку и прикрывая глаза. Наконец-то всё на своих местах.

***

Почти. Прошло чуть больше двух месяцев. Фантастических, сказочных два месяца с любимым мужчиной. Чимин забирает все свои слова назад, потому что его Юнги самый удивительный, чуткий и внимательный альфа на всем белом свете. Лучший во всех смыслах, и козлёнок уверенно называет его своим первым мужчиной, потому что он впервые влюблён, впервые окружен заботой со всех сторон и на него впервые смотрят с щемящим трепетом, а после берут так, будто это их последний день на земле: с рыками, признаниями, жаркими поцелуями и абсолютным обоготворением. Вот только прошло уже чуть больше двух месяцев, а у Чимина всё ещё блестит неправильное кольцо на безымянном, нередкие ночи он до сих пор проводит не в той спальне, где безопаснее и теплее всего, а редкие, но всё равно поцелуи мужа становится всё труднее избегать. Слава богам, Югём не настаивал, да и вообще в последнее время не особо проявлял себя, всё больше исчезая на работе и задерживаясь допоздна. Возможно, именно это и послужило тем, что оба забылись друг в друге и потеряли счет времени. Уже завтра у Юнги день рождения. Главный праздник, к которому Чимин усердно готовится, сидя в салоне красоты и мысленно настраивая себя на следующий шаг. Уже всё готово. Они должны были сделать это намного раньше. Должны были… Телефон, лежащий на коленях, беззвучно завибрировал. Пока стилист укладывает волосы, омега стучит ногтями по экрану и берет трубку. На экране теплое «Любимый». — Юнги, — пухлые губы нежно улыбаются. — Мой Селефаис, я скучаю. Хриплый голос звучит щемяще негромко и устало. Те нечастые дни, когда Юнги вынужден присутствовать в компании очно, даются обоим с трудом. Особенно альфе, потому что, как Чимин выяснил, тот домашний котёнок. Безумно тактильный, любвеобильный и в тайне их интимных времяпрепровождений любящий, когда играются с волосами и чешут за ушками. А ещё чаю и кофе он предпочитает виски или суперсладкий горячий шоколад со взбитыми сливками; обожает Лавкрафта, покер, ту самую ужасающую прожарку «блю», золотые печатки (у него своя коллекция, которой тот горделиво хвастался, дергая хвостом и довольно урча), закрываться в тренажерном зале по выходным, принимать душ вдвоем и ленивый утренний секс. Совсем недавно ко всему этому присоединилась ещё и новоиспеченная традиция: пока чистенький, выкупанный козлёнок удобно располагается в креслице и мажет ручки кремом, любимый должен расцеловать и намазать каждую его ножку, размяв пальчики и пяточки, потому что козлёнок целый день был самый красивый, бегал на каблучках, и ножки устали носить всё его пышненькое великолепие. И Юнги действительно делает это: внимательно, аккуратно и бережно. Кто бы мог подумать, что за надменным и вечно крутящим нос стариком прячется самый лучший мужчина в его жизни. — Котёнок, — Чимин растроганно опускает уголки губ, прижимая телефон к уху, — ты сегодня снова будешь безумно поздно? Ягуар только низко мычит в ответ. Расстроенный. — Я дождусь тебя, и ляжем вместе. Хочешь? Как мы любим. Омега-стилист докручивает блестящие русые волосы и закрепляет лаком. Юнги несколько мгновений молчит, а после негромко вздыхает, по звукам будто съезжая с кресла ниже и прикрывая глаза, как он часто это делает, когда действительно устает: — Хочу. — Хорошо, сладкий, — нежный голос обволакивает и дарит то самое чувство уюта и тепла, за которые альфа готов горы свернуть. — Я люблю тебя. И горжусь тобой, безумно. — И я люблю тебя, Селефаис. И горжусь. Безумно. Звонок заканчивается, как и все гнетущие мысли, глупые страхи и сомнения. Только ему разбираться с собственным мужем, только ему всё это нужно закончить. И это более не терпит отлагательств. — Джин. Чимин смотрит через зеркало на близкого друга, поправляющего ему укладку. Тот вопросительно мычит и поднимает глаза. — Я так люблю его. Очень. Веришь? Сокджин только мягко улыбается, прогнав скрупулёзно-профессиональное марево, и приобнимает свою крошку за плечи, чувствуя едва не материнское тепло и счастье за него. — И вижу, детка. Наконец-то. Вам придется несладко, но какая разница, если вы есть друг у друга, верно? Никогда не позволяй глупым людям указывать, кого тебе любить, Чимин. Они ничего не знают. Козлёнок вздыхает и поджимает губы, кивая. Они ничего не знают, совершенно.

***

Дом встречает удивительно тихо. Юнги всё ещё на работе, а это значит, что самое время поговорить с Югёмом. В руках у Чимина папка с документами, и он рассчитывает на понимание. Как вдруг за дверью в бывшую общую спальню слышится сладкий омежий стон. Ещё один и ещё, и козлёнок удивленно хлопает ресницами, входя без стука. Ну и разумеет — картина маслом: бывший муж и какой-то незнакомый мальчишка на нём. Ягуар замечает его быстрее и впивается темным взглядом в фигуру, когда как незнакомца тушат объятия и заполошный шепот на ушко. Отсюда не разобрать, но виртуозный любовник тут же успокаивается. — И давно? — вскидывает фигурную бровь Чимин, пытаясь понять, как давно он мог уйти к Юнги и не душить себя этими бессмысленными узами брака. Югём молчит, лениво моргает, а после вздыхает: — Три месяца. Ну, потеряно не так уж и много. — Неплохо. Кривая усмешка растягивается на пухлых губах, но бывший муж интерпретирует её по-своему. Кажется, видит в ней несуществующую боль и отчаяние преданного омеги и начинает раздражаться. — Ну а что? Ты думал, что способен надолго удержать меня рядом? Думал, что тебя мне будет достаточно? Учитывая наш паршивый секс. Чимин вовремя останавливает себя, чтобы не похвастаться тем, что секс с его отцом — самое лучшее, что случалось с ним в этой жизни. Но молчит, потому что настоящая дрянь он только в постели с Юнги. — Мне нужен развод, — решает больше не церемониться и переходит к главному. Папка с документами падает на бывшую общую постель. Такой же бывший супруг хмурится, переводит взгляд с документов на омегу и обратно. — Мне нужна подпись. Сейчас. — Просто измени мне в ответ, зачем разводиться? Отец знает? О, этот раздражающе глупый альфа. После своего Юнги он уже и забыл, какими те бывают недалекими. — Мы разводимся, Югём, — ответ на все вопросы. Младший Мин сжимает челюсти и послушно открывает папку, щелкая ручкой. Первая же страница, не хватает лишь его подписи. — И давно? — задаёт тот же вопрос, пытаясь казаться незаинтересованным, и размашисто расписывается. Свободен. На полных губах играет игривая улыбка. Вновь хочется сказать ужасно блядское: «Примерно всю нашу семейную жизнь», но говорит более приятную правду: — Два месяца. Чтобы хотя бы эта жалкая мысль, что он разлюбил быстрее, чем омега его, утешала после известия о том, что Чимин отныне его мачеха. Югём усмехается, откидывая папку обратно, и прижимает худощавенького симпатичного мальчишку к своей груди. — Кто он? — надменно вскидывает подбородок младший ягуар. На этот вопрос козлёнок лишь ослепительно улыбается и стреляет лукавыми глазами, забирая документы. — Не ответишь, — усмехается. — Я его хотя бы знаю? Чимин останавливается у двери, сжав ручку, и кидает взгляд через плечо: — Да. И покидает бывшую общую спальню навсегда.

***

На часах уже за полночь. Ягуар стягивает с шеи галстук и спешит в спальню, к нему. Уставший и напрочь забывший о том, какой сегодня день, Юнги влетает в комнату, откидывает пиджак на пол и падает на колени перед раскинувшимся на краю огромной общей кровати омегой. — Селефаис, — опасный и неприступный самозабвенно трется лицом о мягкие сливочные бедра и прикрывает глаза, укладывая на них голову, — Чимин. Я дома. Нежный теплый смех пускает ток по затылку, а маленькие пальцы, пробравшиеся в копну темных волос, вызывают громкое, раскатистое кошачье урчание. Он больше не стесняется и не сдерживает его наедине. Свежий душистый запах его тела, ласковые прохладные ладони, зефирные губы на щеках. — С днём рождения, любимый. Юнги мычит, чувствуя, как омега массирует его пушистые звериные уши. — Уже? Чимин ласково улыбается. — Да, уже сегодня, — целует в лоб. — Теперь я только твой. Ягуар мурлычет, трется о бедра, но как только смысл сказанных слов до него доходит, резко вскидывает голову, сталкиваясь с влюблёнными глазами. — Что? Теплый персиковый свет от небольшого светильника падает на облаченного в очередной халатик омегу, который кивает на лежащую рядом папку. Открывать её не нужно, чтобы понять, что там, но Юнги, словно не веря в происходящее, дёргано хватает её и сразу же натыкается на подписанный обоими документ. — Только твой, Юнги, — повторяет Чимин, лаская щеку своего альфы. — Только мы вдвоем, котёнок. А ягуар, будто ждал этого всю жизнь, вдруг блестит глазами и обнимает тонкую талию, пряча лицо в мягком животике. Мощные широкие плечи трогательно подрагивают, козлёночек чувствует, как у самого щипает в носу, но лишь гладит своего родного и сильного по голове и спине, прижимая ближе. — Я люблю тебя, — глухое обдает теплом живот через шелк халата. — Я ещё сильнее. Омега улыбается, когда это снова срабатывает, и любимый вскидывает нахмуренное влажное лицо: — Это невозможно. Смешно бубнит и вновь хочет спрятаться, но он успевает словить и притянуть к себе, сладко целуя. Мягко, чувственно, аккуратно сминая чуть солёные губы и почесывая за ушком. — Возможно.