In nobody's eyes but mine

────────────────────

    Сожаление — это не то чувство, с которым у Эндрю связаны приятные ассоциации. Сожаление к другим и вовсе постоянно оказывалось пустой тратой времени и сил. Жалость же от других всегда приходила слишком редко, слишком поздно и слишком нежеланно.     Тем не менее что-то тревожно близкое к сожалению пульсировало в такт биению его сердца, когда Эндрю наблюдал, как Нил изо всех сил пытался снять футболку через голову.     Он проделывает примерно половину пути, прежде чем оскорбительный предмет одежды берёт над ним верх. Эндрю, задерживая дыхание, протягивает руку, чтобы ловко стянуть поношенную футболку, открывая синяки на теле парня под ней. Он отшвыривает её, даже не удосужившись посмотреть, куда именно — слишком занят сопоставлением представшей картины и физической карты, которую прочертили его пальцы несколько недель назад.     « — Если мы переживём этот год и тебе всё ещё будет интересно, — сказал Нил, лицо у него открытое и серьёзное, несмотря на грубую мозолистую ладонь, прижатую к его уязвимому животу, и Эндрю помнит, как истерия и наркотики закручивали и тянули его изнутри по бесхитростной настойчивости Нила.     Он также помнит свою собственную наивную глупость, своё облегчение при мысли о том, что отказ от этих богом забытых таблеток навсегда изменит чертовски опасное влечение, которое продолжало тянуть его обратно к Нилу, что отсутствие химикатов в его крови сможет также обеспечить и отсутствие интереса, который кипел в его жилах.     — Я не галлюцинация, — сказал Нил, но Эндрю было бы намного проще, если бы он ею оказался.»     Многочисленные шрамы рассказывают об ужасной истории, на которую до сих пор он не обращал внимания, но одеяло из синяков, покрывающее их, едва ли не хуже. Почти каждый дюйм обнажённой кожи Нила представляет собой пёструю картину синего, фиолетового и чёрного цветов с пятнами болезненно-зелёного и кое-где подзажившего желтоватого цвета, а также жестоких красных порезов, выглядывающими из-под многочисленных бинтов. Марли, покрывающей его запястья, больше всего, и Эндрю дошёл до них с каким-то болезненным предчувствием внутри.     Тонкая кожа запястий Нила выглядела ещё более хрупкой из-за тяжёлых струпьев вокруг них. Сырые, опухшие, и, похоже, отчаянно нуждавшиеся в проветривании. Эндрю касается кончиком пальца края шелушащегося волдыря и замечает мимолётное вздрагивание Нила, которое тот не смог сдержать. Ощущение ледяного голубого взгляда на лице проникает в сознание, ища в нём что-то, что даже Эндрю не может понять. Он не смотрит в ответ, слишком занятый каталогизацией повреждений и слишком хорошо представляя себе борьбу, от которой Нил, кажется, никогда не откажется — даже, или особенно, с серьезной опасностью для себя.     Пальцы Эндрю чешутся от желания наброситься, костяшки пальцев ноют в предвкушении того, как они прольют кровь тех, кто увидел свидетельства жизни, которую вёл Нил, и продолжил усиливать его боль. Ярость, знакомый друг, рычит, царапая его горло, как и пустая бесполезность, наполняющая его лёгкие и душащая любые слова, которые он может придумать, чтобы сказать прежде, чем они успеют сорваться с его языка.     Какая польза от обещания сохранить в безопасности угрозу, которую преследует на каждом шагу смерть, человека, который так отчаянно пытается остаться в живых и всё же не может не противостоять каждой проблеме, встающей у него на пути? Почему кто-то с таким сильным инстинктом выживания отказался от всего этого без секундного колебания?     « — Если из-за этого я потеряю тебя, тогда — нет, — шепчет Нил как ни в чём не бывало в его воспоминаниях. Словно это просто; словно ценить Эндрю и его благополучие — само собой разумеющееся, словно для него это так же естественно, как и поклонение Кевину, словно он ценит Эндрю больше, чем то, что тот обеспечивает ему с точки зрения безопасности и защиты, как будто Нил решил убрать транзакционный аспект их отношений и оставить Эндрю барахтаться перед лицом его заботы.»     О, как же Эндрю его ненавидит.     Он переводит взгляд с уродливых напоминаний обещания, которое он почти нарушил, на холст старых ран, усеивающих торс Нила. Он даже не знает, с чего начать — шрамы так разнообразны и многочисленны, что ощущение их под рубашкой Нила несколько недель назад не помогло Эндрю подготовиться к чудовищному зрелищу — увидеть их реальные размеры.     Он поднимает руку, чтобы надавить на блестящий участок на плече Нила, прижать каждый кончик пальцев к соответствующим выпуклостям. Пока Эндрю размышляет над тем, какое оружие может оставить подобный след, его большой палец скользит, касаясь маленького сморщенного кружка чуть ниже ключицы Нила. Более глупый и менее циничный человек мог бы принять его за ожог от сигареты; Эндрю же лучше знает, что это.     — В тебя стреляли, — больше утверждение, нежели вопрос. Он не нуждается в подтверждении, но знает, что Нил в любом случае его предоставит.     И, конечно же: — Я говорил, что за мной охотятся.     Эндрю надавливает пальцем на его плечо, представляя, как ногти, словно ножи, впиваются в огрубевшую кожу, сдирая кровавый рубец от мышц и костей и позволяя ему вырасти заново. — Это не от жизни в бегах.     Нил пожимает плечами. — Папаша постарался. К нам в дом пришли люди и стали расспрашивать его о работе. Я молчал, но, видимо, сидел недостаточно тихо. Он припечатал меня, как только за ними закрылась дверь.     Ране, как мог догадаться Эндрю, как минимум лет десять. Эндрю уставился на него. Нил уставился в ответ, спокойный как никогда.     — Вот почему я открыл тебе своё второе имя — Абрам, — бессмысленно продолжает он, словно каждое слово из его рта не способно было поставить на колени другого мужчину. — Первое у нас с отцом одинаковое. Не хочу, чтобы меня называли так же, как и его. Я его ненавидел.     Это предложение, думает Эндрю, возможно, самая правдивая вещь, которую когда-либо говорил Нил. Эти голубые, голубые, голубые глаза застыли и превратились в осколки зазубренного льда при упоминании этой темы; проявление искренних эмоций, как это всегда бывает, когда речь заходит об этом невозможном человеке, вселяет в Эндрю в равной степени разочарование и желание.     Он проводит рукой по изувеченному торсу Нила. Это лишь частично работает как отвлечение. — Рене сказала, что ты отказался взять наши ножи, — безразлично комментирует он, царапая короткими ногтями ужасающе длинную рану на торсе Нила. — Тому, кто притягивает убийц как магнит, не стоит разгуливать без защиты.     — Так есть же защита, — говорит Нил предсказуемо, разочаровывающе, — Ты вроде как прикрываешь меня до конца сезона, разве нет?     Эндрю ловит чужой взгляд своим. Он удерживает его вплоть до того момента, пока Нил не решает броситься прямо в логово льва. Эндрю стоял молча, и Нил как всегда принял молчание за разрешение продолжить, уходя от темы, начинает говорить бессмысленный вещи, о которых Эндрю даже не подозревал. — Ты ведь не социопат?     Конечно не из-за отсутствия попыток. — Никогда такого не говорил.     — Но позволяешь другим так считать, — обвиняет Нил, и голос его звучит сердито. — Мог бы их и поправить.     Его негодование по поводу Эндрю как всегда сбивает с толку. — Меня не волнует, что там думают обо мне другие, — говорит он вместо того, чтобы решить эту проблему.     — Тренер в курсе?     — Разумеется. — Что за тупой вопрос.     — В таком случае твои таблетки… Они вообще действовали как антипсихотики или..?     Никогда прежде Эндрю не сталкивался с кем-то таким тупым и умным одновременно. Никогда прежде Эндрю не испытывал такого восторга от того, что его узнают, что его раскрывают, как сейчас с Нилом. — Слишком много вопросов задаёшь, — говорит он в ответ и уходит прежде, чем Нил придумает что-нибудь ещё.     Не то чтобы это принесёт много пользы. Не то чтобы он ничего не дал бы Нилу, если бы тот просто попросил.