Не смотри в окно

      Утро, рассвет, никакого кофе. Только звон связки гаражных ключей и топот босых ног по деревянным половицам. Спешка.       Возбуждение.       На кухонный стол ещё только падает первый солнечный луч, робкий, едва выбившийся из-за крыши соседней развалюхи, но они уже торопятся, будто опаздывают вслед за чем-то ускользающим. Молодостью, может. Может и просто прохладой.       Август всё ещё жаркий, и минуты под нежным пока солнцем терять нельзя – стоя по щиколотку в росе выводят велосипеды, не закрывая обратно амбарного замка. Где-то в конце переулка лает и воет собака, чёрт её знает почему, и это только подталкивает торопиться – чтобы не догнала и она.       От асфальта уже тепло, камни из-под шин – брызгами, когда они колесо к колесу вылетают на трассу, даже не думая следить за машинами. Где-то далеко впереди, в низине перед холмом, одинокий пешеход со своим вечно лающим тоем – они нагонят его через две минуты, а он окажется на их месте спустя вечность ходьбы.       Им нужна скорость.       Ветер бьёт в лицо тугими, чуть прохладными ещё потоками, топя в себе вежливо-торопливое приветствие, когда они с разгона уходят под склон. Всё ещё гонятся за чем-то – расстояние в восемь километров меньше чем за двенадцать минут не покрыть, проверяли.       В стеклянно-голубом небе всё ещё белый диск луны, будто след не прошедшей ночи, красиво и странно. Всё вокруг предельно яркое, чистое, за день ещё не впитавшее пыль и зной: от густо-зелёных подлесков и голубоватых посадок, до золотистых полей, пахнущих сладко до горечи на языке.       Последние полкилометра нового покрытия гудят под колёсами, словно под взлетающим самолётом, а они вдвоём только набирают скорость под гору, из принципа оставляя тугие передачи и вставая на педали, чтобы одолеть крутой подъём, после спрыгивая с велосипеда на подрагивающие от усталости ноги.       Чимин шумно пыхтит и сгибается пополам, упираясь локтями в колени, чтобы хоть немного отдышаться от их общего маленького сумасшествия, а Юнги только тихо над ним смеётся, сам теряя последний воздух из лёгких. Над головами кричит какая-то тёмная хищная птица – сокол, наверное – тоже свободная, одинокая, быстрая, а солнце начинает припекать сильнее, уже раскаляя металл старой автобусной остановки.       - Ты выглядишь так, будто сейчас сдохнешь, - замечает Мин с усмешкой, плюхаясь на узкую железную дужку, и разминает забившиеся бёдра, стараясь не показать, как у него самого колени подкашиваются.       - Ты не лучше, - парирует Пак, усаживаясь прямо на землю у противоположной стены и откидываясь спиной на глухо зарокотавший металл.       Дальше молча, каждый о своём, у каждого свой план на эти десять минут появившейся связи с миром.       Но обратный путь зовёт не меньше – не дом, сама дорога. Дощёлкнув передачи до максимума, отъезжают к концу заплатки свежего асфальта и снова разгоняются, словно сумасшедшие, чтобы ощутить полёт хотя бы на тридцать секунду спуска с крути вниз. Ветер за спиной, кажется, свивается в крылья, а дорога ощущается невесомостью и неземным гулом, пока они оба на скорости слетают вниз по идеально гладкой трассе.       Деревья сбоку сливаются в цветные перетёки: кусты, трава, какие-то цветы; но Чимин всё равно замечает то, что так хочет – крошечный подсолнух. Приходится тормозить и возвращаться, пока Юнги пролетает мимо, потому что второй раз увидеть нужный цветок не удастся точно.       Крошечный золотистый подсолнух, размером разве что с ладонь – не сам цветок, весь стебель – маленькое летнее чудо. Подарок августа вместе с отступающей жарой. Пак осторожно срывает его, зажимая между пальцами, и снова давит на педали велосипеда, чтобы нагнать остановившегося где-то далеко впереди старшего.       Мин ни о чём не спрашивает. Видит довольное лицо, счастливую улыбку и просто улыбается в ответ. Глупый, безвозвратно влюблённый. А Чимин смеётся, на скорости хлопая старшего по плечу и пролетая мимо, как тот сам сделал раньше.       - Слетишь! – предупреждает пару минут спустя, на очередном бесконечном склоне, Юнги, когда Пак расслабленно приподнимается с сиденья, скатив одну руку к самой крестовине руля.       - Плевать! - смеётся, а на губах глупая, свободная, абсолютно дурацкая улыбка. Та, в которую Мин влюбился когда-то. Та, которая влюблена сама – в жизнь.       Чимин всё-таки убирает одну руку с руля, зачёсывая назад растрёпанные встречным ветром волосы, и заправляет за ухо неудобный в пальцах подсолнух, путая его в русых прядях. Он вылетит по дороге, но это мало беспокоит сейчас.       Едут молча, снова словно наперегонки. Не друг с другом – с ветром и собственным сбивающимся дыханием. Подъём, спуск, опять подъём, уже близко, уже почти к дому. Пальцы на ручках руля сжаты неудобно, но сильно, так, что саднят ладони и устало ноют кисти, но это уже привычка у обоих – глупое положение с зависшими над ручкой тормоза пальцами.       Но когда кажется, что всё заканчивается, когда скорость снижается, и начинает сильнее печь будущая дневная жара, Чимин пролетает нужный поворот. Тормозить даже не думает, вынуждая догнать себя, продолжающего куда-то стремиться по знакомой разбитой дороге.       - Не домой? – Юнги не то, чтобы удивляется этому на самом деле.       - Поедем к пруду? – предлагает Пак так, словно это не стоит ещё нескольких километров крюка, и заглядывает в глаза воодушевлённо, делясь собственным огнём       И ему такому невозможно отказать. Потому что у Мина кровь кипит абсолютно так же, жаждя продолжения дня, запрещая останавливаться, пока не начнёшь падать от приятной истомной усталости.       Они и не останавливаются. Кивают друг другу, понимая без слов, и дальше, вперёд, снова брызгами колючих камней из-под колёс. Проторённая тракторами грунтовка дышит пылью и песком, обдавая ещё сохранённой ночной прохладой щиколотки. Снова овраг, снова холм, снова где-то вдалеке лают собаки, но гладь пруда спокойно блестит рябью солнца.       Утро, у воды удивительно никого, но им никто и не нужен. Так даже лучше – одним. Вдвоём.       Чимин, спрыгнув с велосипеда в одно беззаботно-лёгкое движение, уже заходит в только чуть тёплую воду по щиколотку и ждёт. Юнги идёт следом нехотя: они всё ещё одетые и как потом назад ехать непонятно; но Пак настойчиво цепляет его запястье и тянет за собой, торопливо заходя глубже. На донной глине поскальзываются вместе, тут же шумно окунаясь в воду по пояс, но Чимин всё продолжает держать его руку, утягивать дальше в себя и в пруд.       Пока из-под ног не уходит земля.       Мину приходится растерянно барахтаться первые мгновения, пока младший уже уверенно держится на воде и ждёт его, чтобы поплыть дальше к другому берегу. Снова почти наперегонки. Снова Пак чуть впереди. Снова азартно и глупо.       Свободно.       Юнги по пути ухитряется мстительно схватить Пака за лодыжку и дёргает вниз, наплевав абсолютно, что они на самой середине пруда. Знает, что этот чертёнок не утонет от такой простой шалости. Чимин вскрикивает от неожиданного касания и с разворота брызгает в лицо старшего водой, смеясь до опустевших лёгких.       У противоположного берега, под невысоким утёсом тень. Что-то тайное, что-то неведомое для летнего дня. Маленькая бухта – крошечный заплыв, в котором дети обычно руками ловят карасиков – удивительно хорошо скрывает от всего мира, и хочется сделать что-то секретное, что-то спрятать от мира, но Мин держится. Смотрит на облепленное мокрой футболкой тело младшего, на влажные разметавшиеся волосы, на искрящиеся глаза и не позволяет себе большего, чем взгляд.       А Чимин будто над ним издевается. Прикусывает губу, чуть склоняет голову набок и смотрит вопросительно, проверяя, насколько крепко чужое терпение, прежде чем, усмехнувшись, оттолкнуться от берега. Снова ускользает, отдаляется, зовёт за собой следовать. Юнги и следует секунду спустя, нагоняя и пристраиваясь неторопливо плыть рядом.       Берег упирается в стопы тугими плетями травы, когда они наконец выбираются из воды, очевидно до нитки промокшие. Так, несмотря на палящее солнце, холодно до дрожи и хочется прижаться хоть к чему-то тёплому. Пак и жмётся – к старшему, под бок, бездумно обнимая за плечи и улыбаясь абсолютно свободно. А затем носом тычется в минову щёку, сближаясь ещё чуть сильнее.       Потому что под грудиной вдруг тянет проснувшаяся необъятная нежность.       И Юнги всё-таки не удерживается. Да и как возможно ещё удержаться? Притягивает к себе окончательно, смыкает руки на талии сквозь мокрую ткань огромной футболки и целует азартно, настойчиво, без разрешения.       Впервые без страха.       И плевать, если кто-то увидит.       Чимин позволяет ему без единой мысли, но уже через секунду отстраняется, путаясь пальцами во влажных чёрных волосах на Миновом затылке. Целует коротко, крошечно, дразняще, рассыпая бабочки пресных от прудовой воды прикосновений по губам и подбородку, пока его не ловят уверенно снова.       Становится жарко то ли от солнца, то ли от прилившей к лицу краски. На мгновения. На маленькие вечности. Так хорошо, что покалывает кончики пальцев. Так неловко, что хочется убежать.       И Пак действительно убегает, плевав на ломаные ветки и старые рыболовные крючки, босыми ногами зарываясь в намытый к этому берегу песок. Потому что знает, что Юнги последует за ним.       Заросли прибрежного рогоза скрывают их друг от друга, но потеряться в них так же невозможно, как в чистом поле. Потому что каждый шаг – шелест стеблей, каждое движение – шорох дыхания, пока над головами чертят небо любопытные ласточки.       Чимин не сопротивляется, когда его ловят в объятья. Сам тонет, прижимается ближе, целует шею, пока по спине блуждают знакомые руки. Слишком интимно под палящим солнцем. Слишком по-настоящему среди высоких одеревеневших стеблей. Слишком, чтобы отказаться от этого хоть на немного.       - Поехали домой, хён, - предлагает Пак странно тихо для этого дня, но чувство больших ладоней на своей пояснице выбивает возможность говорить хоть немногим громче шёпота.       - Конечно, - Юнги соглашается, но на то, чтобы всё-таки отстраниться, уходит ещё несколько долгих секунд.       Дорога домой смазывается цветными разводами, пылью сбитых колей и влагой одежды. Они снова не закрывают гараж, бросив велосипеды у двери – снова спешат жить до капли. Чимин почти бежит, скользя мокрыми кроксами по резине дорожки, но затормозить хоть на мгновение теперь кажется непростительным преступлением. Даже больше, чем утром.       Наощупь ищут ключ за притолокой, путаясь в паутине и выгребая старый сушняк осенних листьев, чтобы скорее оказаться внутри. Привыкшие к свету глаза ничего не видят в кромешной тьме пристройки, но здесь всё уже давно заучено наизусть: щеколда, порожек, три скрипучих скользоватых доски коридора.       Снова стучат босыми пятками по половицам, запинаясь о край дорожки. Пак целует от самой двери кухни, но Юнги не может протестовать, идя спиной вперёд до проходной комнаты и утягивая его за собой. Высокая кровать за занавеской, будто скрывающей их безобразие от икон прямо напротив, скрипит на каждое движение, но так плевать на это, когда Чимин усаживается на неё сверху, обвивая ногами Минову талию.       Они оба мокрые, с волосами, пахнущими тиной, и сумасшедшим блеском в глазах. Глупые. Безвозвратно влюблённые. И поэтому остальное не важно сейчас.       Юнги снимает с Пака футболку, целует округлые плечи, целует ключицы и не может остановиться, несмотря даже на оставшийся привкус прудовой воды на тёплой коже. А Чимин и не думает останавливать. Позволяет сегодня и навсегда, гладит напряжённые руки, крепко его держащие, и утопает в пламенной нежности.       Мин спускается чуть ниже, ловит чужие маленькие ладони, целует запястья, пока Чимин перед ним мелко дрожит, весь такой доверительно раскрытый, такой родной уже нестерпимо давно. Юнги снова тянется целовать в губы, опираясь локтями по обе стороны от его головы, перебирает пальцами мягкие волосы, подушечками оглаживая раскрасневшееся лицо и слыша, как Пак шепчет тихое «Пожалуйста, хён, ну», пальцами слабо дёргая вниз его отвратительно липнущие к коже шорты.       Дальше тянуть не получается. Юнги стягивает одежду с себя и помогает раздеться ему, попутно находя зарытую в вещи в прикроватном ящике бутылочку смазки. Мин растягивает мягко. Знает, что впервые, дарит осторожность и ласковые касания свободной руки на бедре, чтобы хоть немного отвлечь. Чимин только кусает губы – свои и его – дышит шумно и сбито, но продолжает тянуть ближе к себе, пятками нетерпеливо надавливая сзади на бёдра старшего.       - Господи, - выдыхает совсем тихо, когда Юнги наконец входит, замирая внутри, и затем стонет расслабленно и шумно, отзываясь на первые медленные толчки.       Нежно. Мягко даже в стонах, которые всё равно наверняка слышно во дворе. Но это не город, никто не заглянет в окна, никто не услышит, проходя мимо, как они любят. Любят свободно, плевав на других. Любят, гонясь за каждой каплей жизни. Любят, выпивая до дна.       Юнги забирается на кровать рядом и со спины обнимает, затягивая их обоих, всё ещё разгорячённых, под цветастый пододеяльник. Снова рассыпает по плечам поцелуи, пока Чимин тихо устало сопит, приводя в норму снова же сбитое дыхание. В комнату льётся яркий полуденный свет, золотисто-прозрачный, и привычно колыхаются голубоватые нераскрытые шторы от прохладного сквозняка.       - Давай так и останемся, - шёпотом просит Пак через пару минут, накрывая лежащую на своём животе ладонь старшего собственной и переплетая пальцы, а затем немного разворачивается, чтобы оставить тёплый поцелуй на Миновом подбородке.       - До вечера? – мягко усмехается Юнги, чуть наклоняя голову вбок и сталкиваясь с парнем кончиками носов.       - Навсегда, хён, - странно серьёзно выдыхает Чимин и улыбается, прижимаясь ближе и прикрывая глаза. – Хочу любить тебя всегда, как сегодня.