О сером мире и зелёной траве

– Она серая? – озадаченно спрашивает Маутин и поднимает перед собой одну из домашних футболок, ту самую, в которой в люди не выйти, ибо позорно, но нет ничего в мире удобнее и практичнее чем она. Но в ответ упырь получает лишь недоумевающие взгляды друзей. – Чувак, ты чё дальтоник? Она зелёная! – не задумываясь отвечает Дью и вновь отворачивается к приставке, пихая Рейна в плечо, чтобы продолжить их поставленную на паузу битву, в каком-то стареньком файтинге. – Ну вообще да. Я всё вижу только в монохроме. По крайней мере мне так сказали, я не знаю, что значат все эти ваши красный, синий, серый, зелёный и так далее. Я вижу мир оттенками черного, белого и серого, как мне объяснили. – невозмутимо отвечает Маутин и уходит в сторону общей прачечной, прихватив с собой помимо своей футболки ещё и вещи остальных – сегодня была его очередь, как ответственного за стирку. С того самого дня и начались проблемы. Конкретно с того момента, как выяснилось, что земляной гуль и впрямь является дальтоником. Первой по его душу пришла Аврора. Юная гулетта скромно постучалась к нему в комнату тем же вечером. Он уже готовился ко сну, но всё равно разрешил ей зайти – не мог поступить иначе. Авроре уж больно был любопытен его недуг, ведь она раньше никогда не встречала подобного ни у гулей, ни у людей. Её расспросы заняли не более десяти минут, она принесла с собой нарисованную радугу, очевидно, ручной работы собственной персоны. Это было весьма забавно – смотреть, как меняется выражение эмоций на девичьем лице, пока упырица пытается в полной мере понять, как по иному он видит мир вокруг. Как потом оказалось, с этим вопросом, словно очень любопытный ребенок, девушка подходила и к остальным. Даже умудрилась подловить Папу, с его вечно забитым под завязку расписанием. Маутин уверен, что тот попросту не смог, как и он сам, отказать в такой безобидной и очень милой просьбе. Если так подумать, то Копиа вообще мало в чём отказывал своим упырям, по возможности выполняя их мелкие хотелки и не попрекая за шалости, пока те не выходили за рамки дозволенного конечно. При Эмеритусе Четвёртом гулям жилось очень даже хорошо, что было на руку и самому нынешнему повелителю. Эфир со Свиссем лишь единожды поинтересовались по поводу того, как он вообще различает цвета, практически никогда не путая те, а Циррус и Кумулюс попросили прощения за то, что не знали об особенности друга, хотя знакомы уже очень много лет. Все четверо в свою защиту могли сказать только то, что барабанщик слишком хорошо научился разбираться в серых оттенках и лишь изредка в них путаясь, от того и нельзя было узнать, что видит он мир отлично от них. Фантом с Рейном же были хуже маленьких гулят с шилом в заднице, стали донимать добродушного гуля, которому совесть не позволила бы их посылать в дальнее путешествие по единому маршруту, по несколько раз на дню. Эти двое то и дело по несколько раз на дню пытались подсунуть ему под руку что-нибудь другого цвета или вновь и вновь спрашивая одно и тоже. Проще говоря проверяли его запас терпения, который, к слову, был ой какой большой. Будь на его месте кто-нибудь другой, то эта парочка давно бы получила по рогам. Повезло, что хоть Дью, как самый гиперактивный заводила, не стал к ним присоединяться, иначе бы земляному гулю покоя не было бы даже ночью. Он в этом уверен на все сто процентов. Огненный в последнее время был занят не меньше чем Папа, помогал тому с разбором всей документации, что накопилась за время их долгого тура. Сил у Дью под вечер не оставалось совсем, он просто приходил и разваливался на диване в общей комнате и смотрел телевизор вместе со всеми, изредка комментируя происходящее на экране и лениво помахивая хвостом. В отличии от всех остальных Дью не любил валяться гурьбой, переплетаясь конечностями в ерзающий комок, как и Маутин, который не смотря на все заверения, что всё хорошо и он никому не мешает, всё равно ощущал себя слишком громостким. Только в отличие от барабанщика, чувствующего себя неловко, огненный гуль часто страдал перегревом, а потому старался держаться на приемлемом для своего самочувствия расстоянии от остальных. У Маутина было своё излюбленное кресло рядом с диваном, на которое никогда не было посягательств, а вот Дьюдропа просто пока что не трогали в силу обстоятельств, ибо он брал на себя и их часть работы с важными бумажками отдуваясь вместе с Папой, хотя должны были мучаться все вместе. Да и мягких пуфиков, которые появились в общем зале неизвестно откуда и никто не хочет сознаваться кто их притащил, было предостаточно. Но как только работа с документами подойдёт к концу и всё вернётся в прежнее русло, то огненного с чистой совестью вновь начнут гонять, как вредного кота с насиженного места. Из-за усталости Дью засыпает раньше всех остальных, да так, что разбудить невозможно. В таких случаях ответственность за него на себя берёт Эфир, он как хороший друг может перебороть лень и отнести безвольную тушку в кровать, не покушаясь маркерами на чужое лицо, как это однажды уже сделал Свисс. На следующее утро после такого посягательства все подорвались с кроватей от гневных криков лит-гитариста. После того раза от мульти-гуля стали прятать все плохо стираемые краски, опасаясь, что его озорство распространится и на них. Даже не смотря на то, что они ходят в масках, нет ничего приятного в том, чтобы проснуться с нарисованным на лбу членом.

***

За окном только-только появились первые намёки на рассвет, а Маутин уже открыл глаза. Земляной гуль конечно был ранней пташкой, но такая несусветная рань даже для него была через чур. Промаявшись в кровать ещё с двадцать минут, ворочаясь в попытках уснуть обратно, он бросает это безнадежное дело. Приняв решение, что время лучше потратить с пользой, Маутин спешит покинуть их вечно шумный, но затихающий на ночь дом. В последнее время у него никак не дойдут руки, чтобы тщательно прополоть самую дальнюю теплицу. За садом при Тёмной церкви конечно же хорошо следили, но сестры Греха предпочитали лишний раз не соваться в невзрачную с виду оранжерею, стоящую на самом краю сада, возле леса, зная, что это территория одного из гулей группы. Маутин никогда не запрещал посещать этот укромный уголок или что-либо там трогать, ведь за место него это сделал сам Папа, не смотря на то, что барабанщик даже близко ничего подобного не просил. Копиа слишком хорошо знает их всех, а потому порадовал миролюбивого здоровяка подобным образом, зная, как тому важно это место. Первым, что приметил гуль только открыв входную дверь, был воздух, ещё прохладный, свежий, полный нетронутых запахов природы. И тишина, такая непоколебимая и звенящая, что даже лёгкий ветерок не смеет её нарушить. На улице было приятно влажно – то что нужно адскому созданию, чтобы дать себе волю. Довольно махнув хвостом Маутин прикрывает за собой дверь и спускается на пару ступеней вниз, стягивает с ног ботинки с носками и шевелить длинными пальцами, разминая. И всё таки ощущать голой стопой холод каменной плитки гораздо приятнее, нежели днями напролет ходить в людской обуви, ибо принято так издавна, чтобы упыри больше походили на двуногих людей. Мокрая от росы трава приятно щекочет ноги прямиком до щиколотки, цепляется за острые коготки, от чего земляной гуль удовлетворённо урчит, повиливая хвостом. Неспешной походкой, и наслаждаясь каждым камушком, каждой травинкой и попавшейся веточкой он шествует по ухоженному саду. Изначальная цель как-то сама собой отходит на второй план, от нахлынувшей волны умиротворения. Маутин всегда был спокоен, подобно своему элементу он непоколебим, как земная твердь, но именно сейчас гуль ощущает небывалое, пробирающее до самого нутра спокойствие. Блуждая в своих мыслях земной гуль даже не заметил, что вышел к кромке темного леса, аккурат к тропе, ведущей к его излюбленной теплице. Его внимание привлек силуэт, виднеющийся на её крыше. Судя по характерным очертаниям, принадлежащий кому-то из собратьев. В предутреннем мороке издалека не разглядеть, а ветер дует в противоположную сторону, не позволяя учуять запах неожиданного посетителя. Все той же неторопливой походкой, ведомый любопытством барабанщик направляется в сторону своей первоначальной цели, ради которой и вышел из дома. – Не боишься, что Папа тебя отругает за то, что ты без маски разгуливаешь? – «ни здрасьте» ни «с добрым утром»… Впрочем даже не удивительно. – А сам-то? Чего без маски выполз? – Маутин приветливо улыбается, кивает – Ты чего так рано поднялся? Не похоже на тебя, Дью. – Сам не знаю. Просто проснулся и решил выйти покурить, а тут такая… Ну эта! Ну как там её? – Атмосфера? – Она самая! – огненный щелкает пальцами, высекая мелкие, тут же затухающие искры, – Атмосфера классная. Давно такой не было. Дроп довольно жмурится подставляя лицо под потоки прохладного ветра, щелкает стреловидным кончиком хвоста по стеклянной крыше. – Рад, что ты разделяешь это мнение со мной, но не мог бы ты слезть? Ты конечно маленький, но всё же не пушинка, а крышу до сих пор не сменили. Маутин не может сдержать смех, видя, как чужое лицо морщится в неприязни к слову «маленький», а чужие зубы нервно щёлкают. Дьюдроп ненавидит факт того, что ему от рождения досталась такая комплекция. В самом начале их знакомства барабанщику казалось, что огненный ненавидит его из-за большого роста, а потом, познакомившись поближе, земляной понял, что у Дью просто такой вспыльчивый характер и бесится он не из-за роста. Точнее не только из-за роста, просто у Дропа всегда есть поводы беситься, к этому уже давно все привыкли. Подобно недовольному коту, которого в очередной раз согнали с нагретого места, Дью всё таки спускается. Он грациозно спрыгивает на все четыре лапы, не спеша подниматься. Он, как и сам Маутин, босиком, в одной футболке и пижамных штанах, закатанных по колено, выглядит по домашнему растрепанно. Огненный гуль издаёт гортанный рокот и кидает на друга зазывающий взгляд, после чего устремляется в чашу леса, прямо так, не поднимаясь с четверенек. Они не люди и в какой-то степени дикие звери им будут чутка ближе, нежели эти двуногие смертные, а потому передвигаться подобным способом для них так же естественно, как рычать, кусаться и бодаться. Не долго думая Маутин тоже опускается на все четыре лапы и отправляется в догонку за другим упырем. Поспевать за Дью сложно, особенно по той причине, что тот благодаря своей комплекции легко лавирует среди сводов деревьев с большой скоростью, чем естественно и пользуется, дразня земляного. Да и признаться честно, барабанщик уже позабыл, какого это, вот так вот просто играть в догонялки, имитируя охоту, ощущать земную твердь всеми конечностями, преодолевая огромное расстояние за считанные секунды и щекотать хищное нутро. Он запамятовал обо всём этом, что невозможно почувствовать стоя только на двух задних лапах, подражая людям. Судя по тому, как плавно и ловко двигается Дьюдроп, не трудно догадаться, что тот занимается этим довольно таки часто и точно не в одиночку. Барабанщик обязательно спросит об этом и попросит, чтобы его тоже приняли в этот замечательный кружок дикарей, о котором он ранее даже не догадывался. Что-то подсказывало ему, что Копиа тоже не осведомлен о его существовании. В конце концов ему удаётся подловить проворного упыря. Обойдя того по широкой дуге прыгает на него с правой стороны, моментально сбивая с ног и по инерции утягивая с собой катится кубарем. Они цепляются друг за друга, чтобы ничего не отбить и не отдавить хвосты, иначе Эфир самолично с них шкуры спустит и натянет обратно. Кувыркались они совсем недолго, каких-то несколько секунд, но собрали, кажется, всё кусты на своём пути, прежде чем так удачно вылетели на небольшую, чистую поляну. Лёгкие приятно горели после длительной погони, а нос забился запахами хвои, сырой травы и взрытой земли. Гули лежали развалившись в мокрой от до сих пор не испарившейся росы зелени, смотря в медленно светлеющее небо, на котором уже не было видно звёзд и им было плевать на то, что потом они точно получат нагоняй это Эфира за мокрые одежду и шкуры, и выговор от Копии за то, что они разгуливают без масок, нарушая одно из самых важнейших правил Аббатства. Быть может их даже накажут как-нибудь, но сейчас это абсолютно не важно. – Слушай, – земляной гуль легонько касается кончиком хвоста чужой лодышки, дабы привлечь внимание – А какая она, эта ваша трава? – Мокрая! За такой ответ гитарист получает моментальный, жгучий шлепок по ноге, давая понять, что говорящий настроен на серьёзный разговор. Но даже так Дью всё равно поясничает и хихикает, довольный своей выходкой. – Она зелёная, чел. Чертовски зелёная. Сочная, такая яркая и не похожая ни на что. В Преисподней нет ничего похожего на неё. – огненный поворачивает голову, всматриваясь в чужое лицо. Дью широко улыбается щуря глаза и выдаёт: – Знаешь, а ведь у тебя тоже глаза зелёные, прям как трава. У меня и Рейна голубые, как ясное небо, у девочек серые, прямо как дым, у Эфира они такие ярко-желтые, словно пламя, а у Свисса они синие, с отливом фиолетового. У Папы они разные. – Спасибо. – тихо произносит барабанщик. – За что? – За то, что сказал, какие у меня глаза. Я рад, что они зелёные. – шёпотом, но так, чтобы его услышали, произносит Маутин и прикрывает глаза.