𝐀𝐯𝐞 𝐯𝐞𝐫𝐮𝐦 𝐜𝐨𝐫𝐩𝐮𝐬

Таких людей, как Сейшин Асаки, относят к паразитам. Подобно таракану, он подстраивался и выживал в любых условиях, даже в тех, в которые его поместил похититель. Грязные волосы, смешавшись с кожным салом и потом, слиплись на лбу, колено продолжало беспрерывно ныть — но из-за более яркой головной боли он его практически не чувствовал. Зато ощущал, как череп разламывался надвое, как горели кости и все суставы выкручивало, словно их раз за разом пропускали через мясорубку. Перед ним сидел мужчина в маске, его похититель с надменным взглядом во внимательных аметистовых глазах, в которых читались брезгливость и отвращение к его персоне, находившейся за решёткой специально организованной для таких же ничтожеств клетки. Но, по иронии судьбы, Сейшин представал перед людьми и в худшем виде — когда наглотался воды из школьного туалета или, например, когда о его избитое тело тушили окурки. «Мусорное ведро» — такое прозвище он получил в средней школе. С губ слетел ироничный смешок. История повторялась, но была в разы хуже.

***

— Эй, Сейшин, если тебе отведена роль мусорного ведра, может быть, ты сыграешь роль и туалета? Можно я на тебя помочусь? По классу раскатился громкий смех, пока Асаки, сидя за последней партой у окна, сильно сжимал карандаш и смотрел в одну точку перед собой. — Сейшин, когда твоя мамочка сдохнет? Прозвучал лёгкий треск, утонувший в новой волне смеха. — Сейшин, ты ведь не возражаешь, если я оставлю на тебе новые ожоги? Карандаш треснул, а на предплечье появились новые следы издевательств, напоминающих о неспособности дать отпор и слабости духом. Таких людей, как Сейшин Асаки, относят к паразитам. Даже собственный отец считал его таковым и покинул семью одним воскресным вечером, толком ничего не объяснив, но забрав все свои вещи и деньги, которые считались общими. «Семейными». Мать долго плакала, ссылаясь на потерю основного кормильца и мужчину в доме, ведь кому она теперь понадобится, а значит — останется одна. А юный Сейшин облегчённо выдохнул — ему хватало побоев вне дома. И эта история с ними продолжалась, пока его не перевели в другую школу, чтобы замять конфликт с его буллингом, когда однажды осмелился пожаловаться учителям и вызвать их разбирательство, из-за чего его матери пришлось столкнуться с давлением и даже унижениями со стороны родителей школьных мразей, имеющих большее влияние и крупные суммы денег на банковском счёте, из-за чего крайним оказались не те, кто издевался, а жертва. Сейшин с детства ненавидел деление на классы и богатых ублюдков вроде тех, что издевались над ним и оставили шрамы: физические и душевные. Его практически выворачивало от них, как и от шрамов, стоило увидеть их в зеркале после душа. Было мерзко. Но когда в новой школе Асаки приметила здешняя компания и сделала своим щенком — с радостью принял на себя эту роль, получая далеко не худшее отношение, которое и рядом не стояло с тем, что было раньше. А после — такого же мучителя, чтобы выпросить немного похвалы от своих покровителей и утолить давнюю подавленную злость, которая только и ждала своего часа, притаившись в тёмных уголках уже начавшей гнить души. Чтобы выжить, человек способен пойти на многое: закрыть глаза, а если потребуется — выколоть их. Отрезать себе уши и даже руки — чтобы стереть все отпечатки и улики. От Асаки давным-давно осталось подобие человека, его отец был прав — он ничтожный таракан. Таракан, который просто хотел жить, но приходилось выживать, что он, казалось, сделал бы, даже если бы ему отрубили голову. И даже когда Сейшин обрёл некую власть и деньги, каждая подзаборная собака смотрела в его сторону косо, с насмешками или же брезгливостью, словно напоминая, кем он являлся на самом деле, и что его суть не изменит никакая красивая обёртка или знакомства с влиятельными людьми. В такие моменты только под воздействием наркотиков он мог забыться и ощутить вкус богатой жизни, о которой всегда мечтал. Не зря же он купил себе новую личность, продав душу Дьяволу. Ненавистные богачи. Ненавистные люди. Ненавистная жизнь. Асаки ненавидел всё и всех, включая собственную мать и даже самого себя. Про отношения к другим можно было догадаться.

***

— Скажи-ка мне, почему такое бессмысленное существо ещё живо? Незнакомец провел пальцами в перчатках по клетке, а волки тут же отреагировали на движения хозяина и завыли. Состояние Асаки, и без того близкое к Аду, только усугубили громкие звуки, давящие на черепную коробку. — Заткни своих псин, голова раскалывается, — Сейшин, зажмурив глаза, рвал на себе волосы и бился головой о пол, лишь бы заглушить этот шум, но ничего не помогало. — Хорошо, — последовала небольшая пауза, после чего похититель деловито перекинул ногу на ногу, а скрытые под маской губы растянулись в жуткой улыбке. — Асаки, почему бы тебе не заткнуться? Ты действуешь на нервы моим друзьям. В ангаре раздался нечеловеческий вопль.

***

Если Волк и заметил какие-то изменения с ночи, когда привёл Эмири в ангар знакомиться со своими любимцами и Асаки, виду не подал. Её будни практически не изменились, разве что процесс восстановления стал еще интенсивнее, из-за чего она физически уставала и испытывала дискомфорт. Волк же стал чаще отсутствовать ночью — об этом свидетельствовала запертая дверь в её комнату и звуки отъезжающей машины, которые можно было иногда услышать, если сидеть в полной тишине и прислушиваться к открытому окну. Не то чтобы Эмири была способна сбежать, но доверия к ней по-прежнему было мало, хоть она своими словами и пыталась доказать обратное. Оставаться одной, казалось, должно было принести спокойствие, но девушку пугали собственные демоны, нашептывающие различные идеи, поэтому она даже ждала утра и новых издевательств над телом — они хотя бы заглушали все мысли, в которых за последние месяцы Эмири уже устала тонуть. — Приложи побольше усилий, — командовал Волк, стоя над душой Эмири, пока та мучилась на тренажёре для реабилитации. — Мне по-прежнему больно, и я устала, — с губ сорвался тяжёлый выдох, а по виску к скуле стекла капелька пота. — Раньше ты не капризничала. — Раньше мне не ломали ногу с помощью молотка, всё случается впервые. Волк рассмеялся с некой дерзости, после которой девушка сразу же прикусила себе язык, и смех его, тихий, хриплый, не звучал ужасно, а совсем наоборот. Эмири вздрогнула — такие незначительные вещи напоминали ей о том, что перед ней был живой человек, из плоти и крови, с именем и прошлым за стенами этого особняка и другими скелетами в шкафу, помимо тех, что уже удалось увидеть. Человек, о котором она знала ровным счётом ничего, кроме способностей хладнокровно убивать и также яро заботиться. — Хорошо, давай сделаем перерыв. Ты уже проголодалась? — Немного, но у меня к тебе вопрос. Волк удивился и приподнял прямые брови — на его скрытом маской лице читалось всё больше эмоций, и Сиратори даже не знала, хорошо это или же плохо. — Ты не перестаёшь меня удивлять, — в голосе сочилась издевка и даже ребячество. Он испытывал интерес. — Что за вопрос? — Ты умеешь играть? — Эмири кивнула в сторону пианино, находившегося в углу. Оно почему-то не давало ей покоя уже который раз, когда она заходила в эту хорошо обставленную гостиную, где всё было идеально. Но пианино выбивалось, словно было сердцем комнаты или даже целого особняка. — В камере ты часто включал классическую музыку. Мужчина посмотрел на свои руки, вспомнив момент, когда разорвал ноты, и сжал их; брови нахмурились, и это не укрылось от глаз девушки. — Умею. — Сыграешь для меня? — прозвучал осторожный вопрос, хоть Сиратори умом и понимала, что после резко-грубого ответа задавать его было не благоразумно. Но он удивил. — Сыграю. Эмири присела на диван и замерла в ожидании. Волк сел за пианино, находясь к ней спиной, но даже так ощущалось, как воздух в зале будто стал тяжелее, а идеальная осанка смотрелась до того напряжённой и нереалистичной, что реальность происходящего действительно поддавалась сомнениям. Он несколько минут смотрел на крышку, прежде чем поднять, открыть нужную страницу нот и приняться играть, вкладывая в это действие не только годами отточенные навыки, а и свои пережитые чувства, как раз таки и связанные с этим пианино и чёртовым Моцартом. Мелодия отличалась от той, что звучала в камере. Эта была светлой, умиротворяющей. Через музыку Волк будто делился тем, чего была лишена его душа — светом. И в этом было что-то крайне интимное, неправильное, словно святой отец во время исповеди начал снимать с себя одежду. Не нужно было слов, музыка лилась сквозь пальцы, а Волк находился где-то не здесь, словно в трансе. Он даже не заметил, когда Эмири поднялась с места и аккуратно приблизилась, встав с боку от него, что можно было рукой дотянуться. Под конец произведения звучание изменилось, стало тяжелее, насыщеннее. Подобно истерике, мощному выбросу энергии, музыкант завершил свою исповедь, и его пальцы замерли на клавишах, сильно надавливая на них и будто грозясь сломать. Эмири коснулась его плеча и, склонившись поближе к лицу, плавно провела линию по мягкой коже к подбородку. В этих движениях было ничуть не меньше гипнотического, чем в только закончившейся мелодии, заевшей в голове. Взгляд похитителя на это действие был нечитаемым. Он смотрел иначе, словно сквозь неё. И видел кого-то другого. — Х-Хана? — голос дрогнул, и девушка уловила в нём нотки слабости, которую Волк ни разу не показал и всеми своими действиями говорил, что их у него нет. Были. У всех есть. — Да? Эмири ухмыльнулась и присела рядом, пока голову раздирало от мыслей: одна сторона кричала, что она определённо сошла с ума и играла не просто с огнем, а пламенем из Преисподней, способным сжечь даже её кости за считанные секунды. Но другая часть, подобно демону на левом плече, подталкивала на безумства и желание схватить Волка за волосы и ударить о клавиши, чтобы выбить из его головы мысли о какой-то Хане — она не желала быть жертвой больной одержимости, просто напоминая кого-то. Но вопреки всем опасениям, продолжала смотреть в его глаза и поглаживать подбородок. — Я так соскучился… В его взгляде и голосе была такая тоска и печаль, что можно было даже усомниться, что этот же человек творил все ужасы, происходящие в заброшенной тюрьме. — Я тоже, особенно по твоему лицу, — лёгкая хитрая улыбка посетила лицо Эмири, а пальцы зацепили маску и протянули вниз, пока сердце бешено колотилось от страха опрометчивости действий. Все промелькнуло за пару секунд, странное выражение сменилось яростью, а девушка оказалась прижата к полу, пока рука мужчины смыкалась вокруг её шеи, перекрывая доступ к кислороду. — Что ты натворила? Хочешь умереть? Она хваталась здоровой рукой за его плечо в попытке оттолкнуть, её глаза были полны ужаса: на красивом лице мучителя, от подбородка и почти до носа, с левой стороны виднелся шрам, словно кто-то полоснул его ножом, задев и уголок губ. Девушка гадала, неужели он так сильно разозлился из-за этого, ведь шрам совсем не портил его внешность. Против воли промелькнула мысль, что если бы Эмири столкнулась с ним на улице, то посчитала очень привлекательным. Но сейчас приходилось бороться с ним за свою жизнь. Снова. И, скорее всего, не в последний раз. — Теперь ты довольна, Э-м-и-р-и? — он проговорил её имя по слогам, выплёвывая каждую буквы ей в лицо и в него же смотря ядовитым взглядом удивительного цвета глаз, на которые спадали фиолетовые пряди чёлки. Силы начали покидать тело и Сиратори почти потеряла сознание, когда долгожданный воздух попал в лёгкие, но что последовало дальше, шокировало и парализовало всё тело: он поцеловал её. Это был жестокий, лишенный всякой нежности поцелуй, терзающий губы и душу. Легкие и без того горели, но теперь воспламенился и мозг, всеми силами отрицающий происходящее, которое Эмири и в страшном сне представить не могла, не то что почувствовать наяву и узнать, какого вкуса его губы, накрывшие её собственные. Он отстранился так же неожиданно, как и поцеловал, наконец-то дав возможность вдохнуть и даже ещё раз разглядеть своё лицо, которое больше не было необходимости скрывать маской. Осматривая её пухлые губы и блеск в напуганных глазах, он холодно произнес: — Ты не она… Эмири захотелось послать его к чёрту или же к ней, но промолчала, решив, что в этот раз отделается не просто поцелуем, шлейфом оставшимся на губах вместе с его запахом. А пах он приятно, как бы не хотелось это отрицать — горьким шоколадом со смесью табака и цветочными нотками. Нотками чёрной орхидеи, на которую и сам был похож.

***

Очнувшись, Асаки обнаружил, что был прикован к стулу, а верёвки на руках и ногах больно впивались в кожу и натирали её почти до крови при малейших движениях. В пустой комнате с серыми пустыми стенами не было окон, свет от ламп неприятно бил по глазам, привыкшим к тьме ангара, а самого его тошнило: последние дни похититель не приносил даже помои и воду, будто наказывая. В очередной раз. В комнату вошли, но на этот раз волки не залаяли, что стало облегчением. До того момента, как Сейшин, приглядевшись, заметил своего похитителя в новом амплуа. Вместо безразмерного чёрного плаща и скрывающей лицо маски на нём были явно дорогие брюки с лучшего качества ремнём и бляхой, о которых даже с его зарплатой Сейшин мог забыть; чёрная водолазка, выгодно подчёркивающая поджарую фигуру и мышцы торса и плеч, а открытое лицо со шрамом усмехалось. Он был похож на модель, сошедшую с обложек глянцевого журнала, на страницах которых были пафосные, но эстетичные фотосессии для самых дорогих брендов, но являлся похитителем и мучителем, прячущимся в тени закона. Сейшин, едва выдерживая его тяжёлый, хоть и выглядевший беззаботным взгляд, сглотнул ком в горле, даже не представляя, что его ждало, раз к нему пришли при полном параде. «Лишь бы не казнь и похороны» — пронеслось в мыслях и вполне могло оказаться правдой. — Асаки, раз тебе не привыкать играть роль собаки, я хочу предложить тебе возможность продлить своё жалкое существование, — похититель покрутил в руках камеру, демонстрируя длинные пальцы со шрамами, часть из которых скрывали широкие кольца. Сейшин громко рассмеялся и тут же закашлялся — вот оно, то самое. Он снова воспользуется этой возможностью. Отрежет остатки своей плоти и сделает вид, что ничего не случилось. Всё, чтобы выжить. В руках похитителя, помимо камеры, которую он поставил на свой стул, блеснул препарат и шприц, предвещающий беду для Асаки, но сладостную месть для него самого. — Начнём с самого начала, пёсик.