𝐀𝐯𝐞 𝐯𝐞𝐫𝐮𝐦 𝐜𝐨𝐫𝐩𝐮𝐬

Ран продолжал давать Эмири уроки музыки, выбирая для неё произведения Моцарта, словно специально насмехаясь над собой и своими детскими травмами, связанным с этим композитором, так сильно въевшемся в сознание. — Ненавижу этого композитора, — внезапно сказал он, усаживая Эмири за пианино, и та бросила в него удивлённый взгляд — всегда думала, что у Рана особая любовь и обсессия Моцартом, а не ненависть. — Мать годами заставляла меня играть его сонаты и при малейшей ошибке сразу же начинать заново. «Казалось, я никогда не выберусь из этого ада», — добавил он мысленно, но понял, что теперь сам же поддерживает своё наказание, как самый ярый мазохист. Эмири сочла это забавным и с легкой насмешкой ответила: — Теперь и ты учишь меня играть одного только Моцарта. Ран, не поняв шутки, счёл это сравнением с матерью, которую ненавидел ещё больше Моцарта, но более глубокой ненавистью. Такой, что его выворачивало от одной только мысли, что может иметь что-то схожее с этой женщиной. Он серьёзно посмотрел на Эмири и сдвинулся на стуле, оказавшись лицом к лицу. Взгляд Рана задержался на её лице, и в этот момент что-то сломалось между ними. Эмири почувствовала, как сердце бешено колотится, а разум расплывается. Атмосфера между ними мгновенно изменилась, напряжение повисло в воздухе домокловым мечом. Казалось, что ещё немного, и Ран, как прежде, сомкнёт пальцы на её горле. И чтобы сгладить этот момент и усмерить ещё не вырвавшийся наружу гнев, Эмири неожиданно наклонилась вперёд и поцеловала Рана в губы, стараясь не углублять поцелуй, а лишь отвлечь его поверхностным касанием и самим фактом существования у неё такого желания. Он замер на мгновение, а потом тихо улыбнулся. Это стало началом их близости, которая была одновременно пугающей и странно притягательной, неправильной и в какой-то степени манящей. Ран сам углубил поцелуй и положил ладонь на её затылок, притягивая ближе и не оставляя Эмири места на сопротивление. Подхватил под бёдра и усадил прямо на пианино, заставив клавиши издать протяжный звук под гнётом её тела. Она задрожала, когда он медленно начал расстёгивать пуговицы на её блузке, ощущая, как холодный воздух касается обнажённой кожи, но не воспротивилась, то ли боясь последствий, то ли глубоко в душе именно этого и желая. Ран не спеша помог ей снять одежду до нижнего белья, покровительски касаясь аккуратной небольшой груди и виднеющихся ребёр, где оставлял и отпечатки своего горячего дыхания. Его пальцы нежно скользили по её плечам и спине, вызывая дрожь, разливающуюся по всему телу. Это прикосновения были одновременно нежными и властными, словно он одновременно и враг, и спаситель. Разум твердил о враге, напоминая, что он делал ранее, и что такое прощать и забывать нельзя. Но что-то иррациональное требовало пойти на поводу момента и безумия, наплевав на прошлое и будущие последствия. Эмири чувствовала тепло его рук, ощупывающих каждую изгиб её тела, и одновременно холод страха, который сковывал её разум. Его взгляд был пристальным, но не жестоким — скорее, полным странной заботы и одержимости. Она ощущала его дыхание на шее, его губы, касающиеся кожи, и каждый его лёгкий шёпот пробивал её на части. Когда Ран сам оказался раздет, являя ей свою точёную фигуру, и коснулся пока сквозь бёлье, доставляя ощущение, которые были одновременно волнующими и пугающими, Эмири пыталась цепляться за остатки здравого смысла. Она знала, что это безумие, что её разум медленно ускользает, но тело отзывалось на каждое движение, на каждый прикосновение, на каждую ласку. Удовольствие затуманивало сознание, заставляя забыть о страхе, но в глубине души жила тревога — кто она теперь, и что с ней происходит? Её пальцы сжались в кулаки, пытаясь удержать себя, не дать безумию полностью захватить разум, чего Ран так отчаянно добивался сделать с ней через танец их тел. Но с каждой минутой, с каждым вздохом, с каждой дрожью она всё больше теряла себя, растворяясь в этом странном, пугающем, но неотвратимом чувстве. Когда их губы встретились в поцелуе, а Ран оказался внутри одним плавным уверенным движением, разрушая все выстроенные стены, мир вокруг перестал существовать, а разум разлетелся на части. Всё, что осталось — это его дыхание на её шее, тихие вздохи и трепет, который она не могла понять и контролировать. Эмири знала, что это безумие, но не могла остановиться — она позволила себе раствориться в этом чувстве, несмотря на страх и сомнения. Позволила ему брать её прямо на пианино под резкие звуки клавиш, реагировавших на любое движение их тел, поглощать её разум и использовать тело как он хотел, отчего даже чувствовала себя грязной. И позволила себе двигаться навстречу и царапать его спину до изнеможения, пока они оба не выдохнуться и не пропадут друг к другу, смешивая уставшие дыхания и тихий шёпот. — Ты прекрасна, Эмири, — он снова произнёс имя по слогам, будто напоминая, что помнит, как её на самом деле зовут. «Но называть меня Ханой это никогда не мешало». Лёжа на ковре в гостиной и укрываясь лёгким пледом, Ран нежно провёл по её волосам, вдыхая их приятный аромат. И, пока наматывал светлые пряди на пальцы, к нему пришла идея, как можно ещё сильнее присвоить себе эту хрупкую, но сильную и гибкую бабочку, которую так и не удалось сломать до конца. — Подожди здесь, — выпутавшись из объятий Эмири, он скрылся за аркой, а уже через минуту вернулся с вытянутой драгоценной шкатулкой в руке. — Что это? Эмири привстала, прикрывая обнажённую грудь пледом, и с интересом взглянула на реликвию. Ран открыл шкатулку, и перед их взаорами предстала острая серебристая шпилька с узором в виде бабочки на конце, чьи крылья были инкрустированы дорогими камнями. Иронично. — Это принадлежало моей матери, — тихо сказал он, протягивая подарок. Эта шпилька много значила для него и вызывала почти те же чувства, что и проклятое пианино с нотами. И ему до ужаса захотелось увидеть её в волосах Эмири. — Ты часто упоминаешь её в последнее время, — заметила Эмири, приподнимая бровь, и приняла шпильку, начав рассматривать и крутить между пальцами. Никогда ещё она не видела подобного украшения, сочетающего в себе тонкую изящность и опасность из-за острого конца, явно способного проткнуть кожу, стоит сильно надавить. — Скоро у неё день рождения, — ответил Ран с легкой грустью или же раздражением. Приближался день, породивший на свет одного из монстров, окружающих его с самого начала пути в этом мире. — Вот и вспомнил. Он потянулся к её волосам и собрал в незамысловатый пучок, чтобы закрепить шпилькой. А, увидев, как украшение ей шло, довольно улыбнулся, будто вместо этого надел на Эмири ошейник с адресовкой, где красовалось его имя, являющееся знаком принадлежности. «Моя». — Может, сходим к ней в гости? Хочешь? Эмири сначала не поняла, что он имел ввиду, но связяв прошлые диалоги и поняв, что речь шла о матери, схватилась за эту возможность, как за спасательную соломинку. Кивнула, понимая, что это может стать шансом — либо на побег, либо хотя бы на помощь от кого-то, кто знает Рана лучше. Любая информация или помощь пригодилась бы ей — тянуть было нельзя, раз она уже совершила непоправимое и ступила в его мир безумия, поддавшись нелогичной похоти.

***

Хироши и Кийоми проводили вечер в клубе, наблюдая за работой нового управляющего, которого владельцы наняли на место Асаки. Он справлялся довольно неплохо, но всё равно нужно было подтянуть некоторые знания, но это было уже не их дело. — Ты сегодня какая-то тихая, — заметил Като, бросая взгляд на девушку. Не то, чтобы его это не радовало, но настораживало — словно затишье перед надвигающейся бурей. — Даже язвить перестала. Кийоми откинулась на спинку стула и тяжело выдохнула, будто собираясь с духом. Она взвешивала, стоит ли говорить об этом и делиться переживаниями, если до них вряд ли будет кому-то дело, но всё же решилась. — Тебе не приходили странные сообщения? — Нет, — сразу же ответил он, но в голосе прозвучала неуверенность. Кийоми же достала из брендовой сумочки свой смартфон и молча протянула его жениху, указав на экран. Там красовалось зловещее сообщение от неизвестного номера: «Интересно, что почувствует королева, если сбросить её с трона?». Хироши нахмурился и запустил пальцы в густые светлые волосы, увидев в этом сообщении недвусмысленную угрозу. Прозвище «королева», от которого его тошнило ещё со школьных времён — именно так сама Кийоми называла себя и требовала того же от окружающих, — вызывало нехорошее предчувствие. Он не сомневался, что кто-то решил поднять на поверхность пыль прошлого и опорочить честь его невесты в преддверии свадьбы, что в их кругах случалось довольно часто и служило своего рода традицией и проверкой на прочность. Да и у Кийоми было достаточно грехов за душой и скелетов в шкафу, чтобы общество тут же осудило и отменило бы её вместе с недавно вышедшей коллекцией её вечерних платьев, над которой она так долго и упорно работала, чтобы дебютировать как дизайнер. Хоть и с помощью денег и связей отца, что здорово упростило путь к цели. — Думаю, кто-то просто решил пошутить, — попытался успокоить её Като, понимая, что если начнёт нервничать и капризничать, это только усугубит ситуацию и будет действовать ему на нервы. Сам же он недавно получил странное фото — заброшенного здания недалеко от их школы. С красноречивым смайликом, держащим у рта указательный палец. И это не давало покоя. «Интересно, Асаки тоже получил что-то подобное?» — внезапно появилась мысль о пропавшем школьном приятеле. — Нам не пора? — Ясума нахмурилась, постукивая тонкими шпильками о гладкую поверхность пола. Видимо, она говорила что-то ещё, но осталась неуслышанной. Уже в который раз. — Да, идём, — спохватился Като, чувствуя на себе её испепеляющий взгляд, но никак не планировал реагировать. Выйдя из клуба и вдохнув вечерний ночной воздух, он ощутил мимолётное спокойствие. Но длилось оно не долго.

***

В полицейском участке в послеобеденное время кипела жизнь, кофемашина работала без продыху, а персонал сновал из одного кабинете в другой, сжимая в руках папки с делами и так и норовя сбить друг друга с ног. Женщина лет пятидесяти неуверенно переступила порог участка и тут же сморщилась от яркого света люминесцентных ламп под потолком, словно привыкла существовать в кромешной темноте. Этот безжалостный свет лишь подчеркивал её неопрятный внешний вид, потускневшие волосы и глубокие синяки, залегавшие под глазами словно тёмные провалы, хранящие в себе годы бессонницы и падшего образа жизни. — Можете помочь мне? — протянула она сонным неуверенным голосом, обращаясь к молодой девушке за стойкой регистрации. — Моя дочь долго не выходит на связь, и я хотела бы подать заявление о её пропаже. В ответ девушка за стойкой, не отрываясь от экрана компьютера, механическим движением подвинула к ней бумажный лист и ручку. — Заполните эту форму. Когда с заполнением было покончено, женщина, с трудом разобрав собственные закорючки в бланке, вернула его сотруднице. А та, пробежав взглядом по листу, в ответ окинула её осуждающим взглядом. — Вы мать Эмири Сиратори и пришли подать заявление только сейчас? — в её голосе звучало неприкрытое презрение. Женщина уставилась на работницу участка с глубоким непониманием и отчуждением. Открыла рот, чтобы что-то ответить или спросить, но лишь медленно пошевелила пересохшими губами, так и не найдя подходящих слов. — Девушка пропала больше трёх месяцев назад. И заявление уже давным давно написала её подруга. Саяко Накамура, если вам это о чём-то говорит. Резкий ответ ударил Сиратори словно раскат грома. Она, потеряв равновесие, чуть не рухнула на недавно вымытый пол, но в последний момент удержалась, судорожно схватившись за выступ у стойки. В голове словно что-то сломалось. — А новости какие-то есть?.. — пробормотала она, с трудом ворочая языком. — Пока нет, её всё ещё ищут. Но тело так же не найдено, так что Эмири на данный момент считается просто пропавшей. Кивнув, как в замедленной съёмке, женщина развернулась и направилась к выходу, гадая, как могла пропустить мимо целых три месяца, будто до этого не пропустила больше десяти лет, за которые обращала внимание на Эмири разве что один раз из десяти. Она жила словно в вакууме, заглушая боль алкоголем и апатией, а волнение за дочь проснулось только сейчас. С опозданием. Как всегда. Так, погружённая в размышления, она не успела вовремя увернуться и столкнулась с детективом, так же идущим по коридору и думавшим о чём-то своём. Его папки с документами выпали из рук, и несколько листов рассыпались по полу. — Ох, прошу прощение, госпожа, — сразу же отреагировал Шимизу и присел, чтобы собрать бумаги, перед этим успев поклонится незнакомке. Мать Эмири ненадолго зависла, увидев его — напомнил покойного мужа. Тот тоже работал в полиции и выглядел как порядочный целеустремлённый человек с добрым сердцем и огромным чувством справедливости. За это она его и полюбила. — И вы извините… Давайте я помогу. Она присела рядом и тоже принялась за бумаги, но остановилась на втором же документе, попавшем в руки. Оттуда на неё глядели настолько знакомые глаза и улыбка, что сразу же захотелось выдрать своё сердце из груди или вернуть время вспять, чтобы если не искупить всю вину в полной мере, так хотя бы попытаться предотвратить непоправимое. — Вы в порядке? — голос детектива не подействовал. Сиратори по-прежнему смотрела на документ, не отводя взгляда, и на её лице, искаженном печатью вселенского страха и горечи, появились слёзы. — Что с вами? Собрав рассыпанные бумаги, Шимизу осторожно забрал из её рук последний лист — часть дела ребёнка, покончившегося с собой семнадцать лет назад. Часть дела Ханы Таками с её фотографией. — Вы знаете эту девочку? Женщина кивнула лишь через несколько секунд после вопроса, и у Мамору вспыхнула надежда на новую информацию и, возможно, зацепку, которая сама пришла в руки спустя множество часов расследования и бессонных ночей, проведённых в поисках ради хоть каких-то улик. — Что вас связывает? Ком подступил к горлу, мешая сформулировать ответ и будто запрещая называть давно похоронанное под гнётом отвержения и вины имя. — Хана., — наконец-то вырвалось из её горла вместе с дрожью и старыми болезненными воспоминаниями, после чего жизнь окончательно скатилась на дно, откуда выбраться так и не получилось. — Хана моя дочь…