Чего никто никогда ни для кого не делал

А вместо рёбер – острые кристаллы. А вместо сердца – пламя Преисподней. Кем были, прежде чем такими стали? Ты помнишь? Вот и я уже – не помню… А вместо крика – горькая усмешка. А вместо слёз – сорвавшиеся звёзды С небесных сводов тёмных и безбрежных. «А вместо рёбер – острые кристаллы»

Звёзды стремительно уносятся ввысь. Кроули тяжело втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, сдерживая крик. Его крылья горят, его сущность будто выворачивается наизнанку, ломается, срастается во что-то новое – неестественное и страшное. Это больно… это так невыносимо больно! Но Кроули клянется себе молчать, даже если крик ему рёбра изнутри сломает. Он знает, они – и те, кто Наверху, и те, кто Внизу – ждут этого. Ждут позорных животных воплей и унизительной мольбы о прощении. Те, что Наверху – из высокомерной жажды через страдания отступников утвердиться в своей лицемерной показной праведности. Те, что Внизу – из мстительного желания увидеть, как другие корчатся в тех же муках, что когда-то пришлось испытать им самим. Кроули почти жалеет их – и одних, и других. Извечно играющих в дрянные и́гры, правила которых он никогда не желал соблюдать. Оболваненных и не способных ни мыслить, ни даже захотеть мыслить. И зачем вообще тогда было их всех создавать?.. Их всех – и его тоже? Кроули хочет спросить Ее – и тогда не боялся, теперь и подавно не станет! Но позвоночник выворачивает такой болью, что кажется, будто вокруг схлопнулась тьма и в этой страшной слепоте зажглись фальшивые больные звёзды. Звенья мгновений одно за одним соединяются в цепь вечности – вечности, в которой Кроули не может ни видеть, ни дышать; ничего не может, кроме как гореть во власти этой страшной, изничтожающей, выжигающей его эфирную сущность боли. Может лишь одно, последнее, что осталось в его силах: не кричать; не молить. И Кроули молчит. Ломаясь и перерождаясь, истлевая в Божественном свете и возрождаясь в пламени Преисподней, он молчит. И ему кажется, будто этим молчанием он сохраняет последнюю, самую важную, самую ценную частичку своей сущности, до которой не добрались и не доберутся ни свет, ни пламя, ни Небеса, ни Ад – сохраняет себя. – Мне так жаль, – звучит совсем рядом полный страдания голос, и мягкие ладони ласково касаются волос, а Кроули удивляется, что способен еще чувствовать что-то кроме боли. Он с трудом открывает глаза; с трудом размыкает сжатые челюсти, немыслимым усилием заталкивая обратно почуявший было волю крик. – Азирафель, – одним отрывистым хриплым дыханием, чтобы не застонать. – Зачем ты… – снова стиснуть зубы, втянуть воздух – даже такая короткая фраза оказывается сейчас слишком длинной, приходится собраться с силами, чтобы договорить, – …здесь?.. – Мне ужасно жаль, – повторяет Азирафель, и его голос звучит еще несчастнее, так что у Кроули сердце сжимается, и мучительно хочется поклясться этому нелепому созданию, что всё будет хорошо, только бы он перестал говорить таким голосом и смотреть такими глазами… Кроули кажется, или Азирафель действительно плачет?.. Нет, конечно же кажется – это просто от боли плывет в глазах. Не может ангел плакать по падшему. Не должен ангел плакать по… демону – Кроули криво скалится на это слово. Точно. Он теперь демон. Прóклятый. Как же иначе… – Не надо… – у него нет сил объяснять – не сейчас, когда он повис на цепях боли меж мучительной смертью и, верно, не менее мучительной новой жизнью, когда сдерживаемый крик и правда, кажется, вот-вот рёбра сломает – но Азирафель ведь не дурак, сам должен понять, чем ему все это грозит! Азирафель понимает. – Я не буду ничего делать, – печально и ласково обещает он. Кроули вздохнул бы с облегчением, если бы только мог дышать. – Обещаю. Просто останусь с тобой, пока можно – если… если тебе так лучше. Кроули чуть склоняет голову в знак согласия. Если Азирафель так хочет… если так его совесть будет чище – пусть. За сострадание Она пока никого не наказала… вроде бы. – Тебе больно? – обеспокоенно спрашивает Азирафель, заглядывая ему в лицо. Кроули хочется расхохотаться от этой искренней наивности. – Ничего, – стиснуть зубы, вдохнуть, снова напомнить крику, где его место. – Они. Этого. Не увидят. – Кроули выдавливает слово за словом, сам удивленный своей откровенностью. И почти жалеет о ней, видя, как чуть поджимаются в болезненной гримасе губы Азирафеля. Но всего мгновение, и его лицо разглаживается, а голос звучит чисто и сурово. – Не увидят, – твердо соглашается он. Огонь добирается до основания крыльев. Кроули думал, будто до этого было больно. Думал, будто больнее быть не может. Ошибался. Он дергается, выгибаясь безотчетно вперед в дурацкой бесплодной попытке уйти от пламени с коротким рыком загнанного в западню могучего зверя из тех, что заселят вскоре Землю. Невольно впивается измазанными сыплющейся с горящих крыльев сажей пальцами в кипенно-белые одежды Азирафеля. Тот больше ничего не говорит, лишь продолжает ласково касаться волос Кроули – осторожно, едва ощутимо, будто боясь причинить демону еще бóльшую боль. А потом Кроули чувствует Границу – пустую зону меж Небесами и Преисподней, в которой еще ничего нет, хотя совсем скоро появится Земля. Но пока это – Граница. Кроули понимает это, когда ощущает, как боль, нисколько не ослабнув, вдруг перестает быть противоестественной. – Уходи, – отрывисто бросает он Азирафелю. И поясняет в ответ на вытянувшееся в недоумении лицо ангела, который, конечно, ничего не почувствовал – и не должен был чувствовать: – Граница. – Ты останешься один… – тихо говорит Азирафель, будто обращаясь к самому себе. И Кроули снова хочется смеяться. Потому что он и без того всегда был один. Потому что сейчас все ангелы и демоны вместе взятые куда более одиноки, чем он. Потому что Азирафель сделал для него то, чего никто никогда ни для кого не делал. Когда-нибудь Кроули скажет ему – когда-нибудь, когда боль не будет так туманить разум и когда у них будет больше времени. Кроули надеется, что оно у них будет. Он замечает, что все еще цепляется за тунику Азирафеля, и заставляет себя разжать сведенные судорогой боли пальцы. Ангел и без того на грани – не стоит усугублять. – Отпусти… – просит Кроули, все еще чувствуя его руку на своей голове, – пожалуйста. Ты и так... – демон снова захлебывается болью и невольно горько скалится от слащавой банальности того, что собирается сказать: – сделал больше… – он запинается, едва не сорвавшись в стон – но нет, он не доставит им этого удовольствия! – …чем следовало. – Кроули переводит дыхание и добавляет, мгновение поколебавшись, уже без усмешки: – Спасибо. И аккуратным, но твердым движением, невозможным усилием воли сдержав на несколько мгновений болезненную дрожь в своих руках, отталкивает руки Азирафеля, оставляя его парить на Границе. Это нелепое чудо, непозволительно доброе для жестоких Небес, не упадет в озеро кипящей серы. Никогда. Кроули не позволит этому случиться. Он лишь тверже укрепляется в этом решении, когда сам оказывается в пресловутом серном озере, завершая агонию перерождения в последней, оглушительной, ослепляющей вспышке боли. Кроули тяжело выпрямляется, роняя клочья горящей кожи, с трудом складывает переломанные опаленные крылья. И внезапно чувствует себя победителем: он все еще молчит; он не кричал и не молил; он не утратил гордости; он сохранил себя. Он еще не знает, как сильно станут ненавидеть его в Преисподней за его победную усмешку тогда, у кипящего злобой и болью озера, в котором проходят жестокое «посвящение» все падшие. Если бы знал – усмехался бы еще шире.