сияние

Наступление зимы подкралось ко всем жителям СНГ так же тихо и неожиданно, как и кот к мыши. Буквально ещё вчера на улице было каких-то пять-семь градусов, зато теперь в городах бушевали снежные вихри и колючие морозы, опускаясь до леденящих даже душу минус пятнадцати. Спасаться от погодных условий можно было по-разному: тёплая одежда, хороший кофе, близкие люди рядом. Те, кому не удалось прикупить осенью хороший пуховик и теплый шарф, стуча зубами от холода, что пронимал всё тело насквозь, спешили в свои теплые квартиры. Руслан не был исключением: он так замёрз, что почти потерял способность двигаться. На автомате переставляя ноги, Тушенцов искренне сожалел, что не может на машине доехать чуть ли до двери в квартиру. Несмотря на хорошую, дорогую ткань зимних кроссовок, которые Руслану удалось прикупить буквально вчера, ног мужчина не чувствовал от слова совсем. Холод парализующий, казалось бы, каждый капилляр в теле, делал физически больно, поэтому наслаждаться в этом году сказочной атмосферой приближающихся праздников не получалось. Получалось только думать о том, что опять забыл купить термобельё или хотя бы надеть подштанники. Для выросшего в непростых условиях Красноярского края Руслана был удивительным тот факт, что он вообще способен так промерзнуть при каких-то минус пятнадцати. «Когда имеем — не ценим», — сам про себя хмуро думал Руслан, считая секунды до момента, когда наконец-то попадет к себе в квартиру. Оставалось каких-то пару шагов. Всего-то подняться по ступенькам, выложенным плиткой, приложить ключ к домофону, а там уже и потеплее будет. Вдохновившись тем, что он почти у цели, Тушенцов прибавил шагу, сжимая в кулак ключи в кармане. Первая ступенька — хорошо. Вторая ступенька — потрясающе! Даже колени гнуться ещё способны, несмотря на жжение от мороза. Третья ступенька и…! Подошва скользит, накренив корпус назад. Руслан автоматически поднимает руки, в одной всё ещё зажаты ключи. Вторая нога, не сумев обмануть законы физики, подгибается, окончательно роняя Тушенцова, что бессмысленно хватается за воздух, стараясь исправить положение. Но зимнее чудо, обидевшееся на то, что его игнорировали весь день, привередливо крутит носом, отправляя Руслана в недолгий, но ой какой неприятный полёт. Благо, приземлялся мужчина на бок, лишь немного приложившись головой, но зато со вкусом отбив локоть. — А-а-й-й бля-я-ять, — протянул Руслан, чувствуя себя абсолютно беспомощным и глупым. Испытывав стресс от падения, Тушенцов даже не сразу заметил, что резко согрелся. Казалось бы, небольшой казус. Однако, одна только мысль о том, что он мог удариться головой и умереть, заставила мужчину знатно вспотеть, выбросив в кровь весь имеющийся адреналин и кортизол. — Пиздец. Ебал я это в рот. Негодуя от ситуации и боли в ушибленном локте, Тушенцов поднялся, с презрением поглядывая на злосчастную ступеньку. Надо же было такому случиться! И без того плохое настроение упало на дно, а остатки мотивации, которые подстегивали Руслана заняться дома написанием нового трека, просто смело. Хотелось дойти до квартиры. Желательно живым. И желательно, без новых неприятностей и огорчений. Даже не заботясь о том, чтобы стряхнуть с себя снег, Тушенцов в этот раз, уже не доверяя ни себе, ни миру, прошел чуть дальше, где были поручни и, держась уже за них, поднялся до подъезда. Хлопнув себя по карманам, мужчине захотелось взвыть. — Да за что нахуй?! — Отчаянно задал вопрос Руслан, поднимая взгляд к небу, с которого всё ещё валил снег. Ключей в кармане не оказалось. Взглянув на место своего падения, мужчина с обреченным вздохом спустился обратно, окончательно похоронив любой намёк на позитивный конец дня. Подойдя к тому участку, где на снегу ещё виднелись последствия падения, Тушенцов ногой раскидывал снег, стараясь рассмотреть ключи. Но те словно сквозь землю провалились! — Что, блять, за магия такая?! — Не понимал Руслан, начиная уже откровенно беситься. Как на абсолютно белом снегу можно потерять массивную связку ключей?! — Бред ебаный. То ли лыжи не едут, то ли я ебанутый. Руслан достал телефон, включая фонарик и начиная сомневаться в том, что он здоров и крепок умом. Фонари светили достаточно, чтобы суметь разглядеть даже иглу. Но вот разглядеть ключи, так ещё и с транспондером никак не выходило, сколько бы Руслан не пинал снег. Ещё, как назло, и из подъезда никто не выходил, предпочитая оставаться в уютной теплой квартире. Ну просто невероятное стечение обстоятельств! Начиная терять не только терпение, но и оставшееся тепло, Руслан не придумал ничего лучше, чем позвонить одной из соседок, попросив войти в положение. Консьерж, скорее всего, ожидаемо уснул или занят просмотром телевизора, поэтому дозвониться до него даже в обычное время было восьмым чудом света. Дрожащими пальцами тапая на экран, Тушенцов нахмурился. «Глюканул что ли?», — пронеслось в голове, когда дата на айфоне совершенно не та, что была с утра. Да и время, как бы это странно не было, значительно отличалось от того времени, когда Руслан смотрел в последний раз. Примерно, часа на три. Девятнадцатое января две тысячи двадцатого года. Шесть пятьдесят шесть. Вот так сюрприз. — Братан, я не мог падать три года, — тихо пробубнил Тушенцов. — Тем более, в прошлое. Вводя пароль, новенький пятнадцатый айфон выдавал ошибку, в итоге и вовсе заблокировался на минуту. Руслан, пребывая в полном непонимании происходящего, теперь и вовсе не знал, что ему делать. Это какая-то шутка? Он приложился головой так сильно, что умер? — Срань Господня, — прошептал Руслан, поднимая взор на злосчастную дверь и понимая, что он… не там, где должен был быть. Он стоит у парадной. Смутно знакомый двор, перекошенная лавочка, табличка с адресом и… — Какого хуя?! — Испуг. Именно его Руслан почувствовал в полной мере, когда прочел название улицы вслух. — Улица… Михайлова, дом семнадцать «д»… Что за…? Отшатываясь от парадной, мужчина судорожно начал рыскать глазами по округе. Господь Всемогущий, да он действительно умер! Не может же быть такого, чтобы он оказался в… — Женщина! — Закричал Руслан, заприметив старушку с сумками и в меховой шапке. Та неспешно ковыляла по сугробам, тучно переваливаясь с ноги на ногу. Наплевав уже на лёд, на холод и на всё на свете, Тушенцов двинулся к ней. — Женщина! Извините, — справляясь с отдышкой от паники, Тушенцов встал прямо на дороге у бабушки. — А не подскажите, в каком я городе? Остановившись, бабушка подняла своё сморщенное покрытое инеем лицо, жуя что-то. По выражению её глаз так и читалось красноречивое «наркоман», однако, такого она не сказала. — В славном Санкт-Петербурге, сынок, — проговорила старушка, обходя Тушенцова. — Нынче, говорят: «город, из которого уехать нельзя». Хотя, с такой-то пенсией и не уедешь… Руслан не слышал. В ушах зазвенело. Весь мир закружился, а дыхание спёрло, от чего стало в разы хуже и страшнее. Нет, это невозможно. Такого просто не может быть! — А… А какой год? — Из последних сил, что были, выдавил Руслан. Он не был уверен, что его хотя бы услышали из-за завывающего ветра, однако, ответ пронесся вместе с летящими снежинками. — Двадцатый утром был, сынок. Совсем молодежь атрофировала мозги! Своими этими наркотиками обнюхаются — аж ни год, ни город не помнят. Тушенцов больше не мог стоять. Силы окончательно покинули его. События никак не укладывались в голове. В них было нереально поверить. Ещё раз достав телефон и перепроверив дату и пароль, Руслан выронил гаджет, оседая на карточки следом. «Я ебнулся». Ущипнув себя за онемевшую от холода руку, Тушенцов ожидал чего угодно, но только не вполне ощутимого покалывания. Далёкого, но ощутимого. Неприятного. Как и бывает, когда отморозишь себе что-нибудь. Глядя в страхе и панике на айфон, который потихоньку покрывался толщей снега, Руслан пытался вспомнить и кое-что проверить. Он не верил. Не мог поверить. Айфон глючит, бабка — сумасшедшая. И сам Руслан, видимо, тоже. Хватая телефон и стряхивая снег, Тушенцов ввел «18.10.18». Почему-то долгое время мужчина использовал в качестве пароля дату начала тура «Сплаттерхаус». Возможно, дело было в незабываемых эмоциях. Это был один из самых ярких и важных этапов в жизни Тушенцова. Первый самостоятельный тур, первые большие концерты, первые настоящие ощущения собственного успеха. Вкус достижений горчил и пьянил молодого Тушенцова, долгое время заставляя сердце биться быстрее от воспоминаний тех лет. Это был опыт, который сформировывал тогда ещё юнца в полноценного исполнителя. Пароль подошёл. Экран разблокировался. Но Руслану легче не стало. Если он действительно в двадцатом году, а его телефон и вещи из двадцать третьего, то вообще ничего не сходится. Ни разу. Всё только больше походит на бред сумасшедшего. — Ла-адно, — про себя проговорил Руслан. — Давай-ка ещё проверим. Первая мысль — новости. Конечно, именно они! Чем там был известен двадцатый год? Открыв браузер, Руслан впервые пролистал вниз, быстро читая заголовки. «Чем пугают нас Западные СМИ?! Коронавирус — миф или реальность?!» «Падение Boeing 737 — кто виноват в страшной катастрофе под Тегераном?» «Первая смерть от неизвестной болезни. Что известно о коронавирусе?» Руслан читал и не мог осознать. Он действительно там, где никому не удавалось побывать. Он в прошлом. Там, где ещё не было настоящего ужаса, а люди и не ожидали, что скоро абсолютно весь мир рехнется. «Господи, прости мою душу грешную…», — сам про себя взмолился Руслан, листая заголовки. Как же всё странно и страшно. Нет, это абсолютный, неправильный бред! Ну нет же… Нет… «Увлекательное» листание новостей прервал звонок. Имя, показанное на дисплее, Руслан не видел так давно, что и оно казалось уже несуществующим. Но раз Тушенцов попал в страну чудес, то придется привыкать. Хуже уже точно не будет. — Алло? — Несмело отозвался Руслан. — Ты умер? — Кашин звучал также, как и всегда: немного весело, чуть-чуть раздраженно. — Магазин в двух шагах, а ты час уже идешь. Заблудился? — Ага, — прохрипел Руслан в трубку. — Кажется да. — «Ежик в тумане», но только «Руслан в снегопад». Адаптация от Нетфликс, — рассмеялся Даня. — Давай быстрее. Я щас умру с голоду. И это, раз за чипсами пошел, сигареты тоже возьми. Я скоро блевать начну от вейпа. — Ага, — Руслан сидел на корточках, не чувствуя абсолютно ничего, кроме звенящей пустоты. Он у дома Кашина. Он вспомнил этот адрес. — Слышь, у меня телефон наебнулся, видимо. Какое сегодня число? — Девятнадцатое января, вроде, — лениво ответил Даня, замешкавшись. — Время сказать? И вообще, давай ты вернешься и всё настроишь уже тут. Я щас сдохну и начну смотреть «Голяк» без тебя. — Ща приду, — кинул Тушенцов напоследок и отключил вызов, не дав Кашину договорить. Его накрыло дежавю, если в данной ситуации вообще возможно употребить данное слово. Даня, «Голяк», какие-то невкусные чипсы, звонок от Насти, ссора… Обрывки воспоминаний крутились в голове, но Руслан не помнил исхода. Чем всё закончилось — было загадкой, но воспоминания были мрачными и со вкусом отвратительных чипсов. Встав на ноги, мужчина ещё раз перепроверил окружающую обстановку. Ничего не поменялось абсолютно. Это — стопроцентно Питер. Именно тот, каким Руслан его и помнил: холодный, но по-своему романтичный, размеренный; полный некой загадочности, которая на деле оказывается всего лишь пустой обёрткой. Вокруг — всё замерло. Зима приостановила жизнь, заслонив своей белой, сияющей снежной шубой природу, машины, время. Только люди почему-то не захотели облачаться в белоснежные одеяния, предпочитая угрюмо выделяться своими черными куртками, да пальто. Только носы почти у всех красные, да глаза сияют ярче любого снега. И вот бегут люди, скрываясь от покрывала снежного, которым так заботливо укрывает их зима; спешат, поскальзываясь на тротуарах, что сейчас больше похожи на сплетения белоснежных нитей. Пытаются уберечь свои черные-черные шубки, да куртки от звёзд настоящих, аки маленьких блесток, что щедро рассыпала природа на города и страны. А Руслан… Руслан тоже замер. Он вне времени. Вне толпы. Он вне всего мирского, вне собственного разума. Стоит у чужой двери, одетый так, как никогда бы не оделся раньше. Стоит и не понимает, что же ему теперь делать: плакать или радоваться. С одной стороны — это шанс. Шанс исправить ошибки, шанс прожить всё заново. А если присмотреться, вдуматься поглубже, то шанс этот — сумасшедший, нереальный, киношный слишком. Бредовый настолько, что ноги от страха подгибаются, а спрятаться-то и негде. Бежать некуда. «Поспешил называется…», — думается Тушенцову, когда он к парадной чужой подходит. Он по памяти пробует набрать номер квартиры старого, но такого дорогого сердцу друга, но промахивается дважды. То женщину потревожит, то ребенка напугает. У него с собой нет ни чипсов, ни сигарет. У него осталось только непонимание и давнее ощущение беспечности. Вот увидит он Данилу, а дальше-то что? Расскажет — не поверят. Но вопросы точно будут! Как минимум, изменился Руслан с тех пор, когда трава была зеленее, а зима — сказочнее. Да и что сказать человеку, с которым вы, кажется, который год не общаетесь? Можно, конечно, развернуться и идти туда, где не будет этих вопросов. Снять номер в отеле, обзвонить в них друзей, родных. Спросить у них, как они там. В прошлом у Руслана времени не хватало на это, да и казалось, что все со всем справляются. Это потом Тушенцову пришлось узнать, что никто не справлялся. Особенно, когда пандемия рухнула на хрупкие плечи человечества. А Руслана из колеи тогда выбивало с удивительной частотой. Он о себе, да о себе. И на маму забил, и лучшего друга упустил, и много кого потерял. Тяжелый год был. Проживать его снова не хотелось. Но вот, Тушенцов оказался в дне сурка. Во всяком случае, всё склоняет именно к этому исходу. Но мужчина понимал, что он, зная прошлое, мог бы хотя бы попытаться сделать немного лучше. Не отказываться от того источника счастья, какого не нужно зарабатывать кровью и пóтом. Вздрогнув от ветра, который разнес еще сильнее крошечные льдинки, коих именуют снегом, Тушенцов решился. Попробовал в третий раз ввести код, уже не боясь исходов. — А говорил, что заблудился, — посмеялся из динамика Даня. — Залетай. Дверь распахнулась со звуковым оповещением. Руслан зажмурился и сделал шаг вперед. Второй этаж казался десятым. Шел Руслан долго, считая каждую ступеньку и размышляя над тем, как всё-таки получилось обмануть Вселенную. Может, он спит? Каждый шаг отдавался мандражом. Тушенцов может что-то исправить. Пускай только здесь, в своём сне. Но упускать возможности — это непростительно. Вот знакомая чёрная дверь. Предусмотрительно приоткрыта, хотя Даня ненавидел так делать. Руслан останавливается перед самым порогом в квартиру, вдыхая смесь чужого парфюма и средства для чистки обуви. Да, вот он — запах Кашина. Мята и сандаловое дерево, немного шалфея, чуть-чуть горчицы. Всё перемешать. Вдыхать с осторожностью, чтобы флэшбеки не накрывали ещё больше. — Блять, ну и чего ты застыл? На улице — не май, — Кашин выглядывает из гостиной. Ещё не обстриженный кое-как, но уже измученный диетами. Руслан и не замечал тогда, как сильно его друг теряется. Не замечал, что близкий человек растворяется в комплексах и загонах, скрывая всё под громким смехом и безумными идеями. Был бы Даня с ним в двадцать третьем году, подставив Руслан ему плечо сейчас, в двадцатом? Или всё это — лишь предлог? Лишь временное оттягивание неизбежного расставания, которое сделает плохо каждому. Почти всем. Почти двум. — Ты похудел, — ляпает Руслан, закрывая всё же дверь. Не двигается. Дышит через раз. Но смотрит пронзительно, выискивая ту самую грань, которую нельзя было когда-то переходить. — Ну, — Даня дергает плечом, наваливаясь на дверной косяк и складывая руки на груди. Он в объемной футболке, но лицо серое, тощее. Об скулы можно порезаться. А эти пустые, совершенно погасшие глаза…— Я на пп перешёл, знаешь. Решил, что заебался травить организм. Тушенцов усмехается. Ему не смешно, но это будто бы рефлекс. Он не знает, что сказать и как намекнуть, что «пп» здесь и не пахнет. Скорее, РПП. — А ты, смотрю, куртец хороший взял? — Кивает Кашин на Руслана. — Да и сам как-то сильно поменялся. Чего с тобой? И Тушенцов снова в растерянности. Он ожидал вопроса, но не придумал ответов. Как объяснить всё Дане? — Забей, — отмахнулся Руслан. — Не выспался. Да и заболел, наверное. Данила не поверил. Они смотрели друг на друга, как будто впервые видят. И недосказанность повисла в воздухе. Снег таял, спадая на пол водой, формируя лужицы. Время шло, но только вот — в какую сторону? И какой итог? — Ладно, — не выдержал Кашин. Он оттолкнулся от косяка, смирившись и уходя обратно в гостиную. — Разувайся давай. Сиги взял? — У меня были, — ответил Тушенцов, стягивая с себя такие неважные кроссовки, которые еще вчера радовали глаз. Сейчас уже плевать и на кроссовки, и на куртку, и на машину, и на потерянные ключи. Он друга потерял, а не ключи. И это куда важнее. Он упустил время, проебал себя, забылся и забегался. Настолько торопился жить, что забыл, ради чего всё это. Наступив носком в лужицу, оставленную напоминанием, что за окном действительно не май и даже не начало декабря, Тушенцов прошмыгнул в гостиную, застав Кашина на диване с тарелкой салата. Данила сидел, закинув ногу на кофейный столик и отправлял раз за разом вилку с салатом в рот. На телевизоре уже был запущен сериал, но Кашин поставил его на паузу, оглядываясь на друга. — Да чего ты глючишь весь день? — Психанул Даня, отставляя тарелку. — Что случилось? Тушенцов вздохнул. Нужно. Нужно исправлять то, на что в прошлом был положен болт. Нужно быть рядом. Нужно быть другом. Нужно быть… честным. — Прости меня, — выдохнул Руслан, в пару шагов преодолевая расстояние и буквально сваливаясь на Кашина. Тот, к слову, от шока дар речи потерял. А Тушенцов друга обнимает, а сам себе же не верит. И если сорок минут назад он просто был в ужасе, то теперь он разбит. Он рядом. Даня, блять, здесь. И Руслан так не хочет туда, где Кашина нет. Где нет ни их общения, ни их вайба, ни их общего «мы». Будь воля Тушенцова — вырезал бы ошибки прошлого. И кажется, здесь судьба ему дала это сделать. Сон это или галлюцинация умирающего мозга — плевать совершенно. — За всё, блять, прости. Прости, что рядом не был, когда тебе хуёво было. Прости, что не слушал тебя никогда и переучивать пытался. Бля, я везде виноват, Дань. Но ты прости меня, долбоёба. Я не со зла и не на зло всё это творил. Я же, блять, искренне думал, что так лучше будет. Данила молчит, но руки свои на спину Руслану кладет, обнимая. Дышит тяжело, слюну громко проглатывает. Но молчит, как партизан. Слушает внимательно, как Тушенцов в извинениях искренних рассыпается, да переварить не может. Друг его словно с цепи сорвался. Не он, не Руслан это. И запах, и разговор, и слова все эти — чужое будто бы. — Я многое проебал, пока старался всё успеть, — тараторит Тушенцов, — так спешил, что вообще всё терять начал. И в этом мой проёб. И я больше не могу, не хочу оступаться. Ты, блять, важен мне. Ты друг классный и человек хороший. Не шизик, не ебнутый, не биполярный. Ты тот человек, с которым мне приятно находиться. Руслану было наплевать, что несет он бред, от которого лишь девчонки течь могут. Слова важные рвались наружу, а он сдержать их не мог. И нужно бы эти слова всем людям говорить, пока время есть, да только Руслан раньше не думал об этом. Зато думает сейчас. И говорит. Плевать, что подумают. Важно, чтобы молчание не сказало всё за Руслана. — Рус, да нормально всё, чего ты? — Даня успокаивающе гладит Тушенцова по спине, думая, чего бы ответить. С чего вообще Руслан все эти мысли взял? — Я знаю, что я дорог тебе. И ты знаешь, что это взаимно. Ты ж мой кореш лучший. Понимаешь меня всегда, слушаешь… И Руслан вспомнил, чем день этот кончался. Сериал, Настя, ссора и Даня. Даня, который выслушал, что у Тушенцова накипело. Вспомнил, как вино открыли. Вспомнил, как уснул на Кашине, а проснулся от поцелуя в нос и пальцев в волосах. Вспомнил и то, как ударил друга в нос, убегая из его квартиры и падая на лестничном пролёте. Осознание в них элементов вечера заставили Руслана застыть, замолчать. Даня гладил его по спине, приговаривая, что Тушенцов — ему самый близкий друг; что благодарен он Руслану так сильно, что отплачивать по гроб жизни будет. — Дань, — шелестит Руслан, — хватит. Он слезает с Кашина, который только, кажется, во вкус вошел. На телевизоре — сериал «Голяк», за окном — вьюга. А в теплой квартире друг на друга смотрят два взрослых мужчины. И только один из них знает исход. Знает, что с Настей не выйдет. Знает, что жизнь по пизде пойдет. Знает, что второй мужчина тяжело перенесет грубые фразы и ещё больше ударится в загоны. — Я всё знаю, — выпаливает Тушенцов, отсаживаясь на край дивана. Кашин молчит вновь, не совсем понимая смену настроения. — Видел, как смотришь на меня иногда. Принять сейчас тот факт, что друг — не совсем друг, было сложно. Нереально. Но за сегодняшний вечер Руслан уже устал удивляться и чувство шока его заебало. Выпали он сейчас то, о чём Кашин и в жизни не скажет — сократит, возможно, путь. Откроет, так сказать, новую концовку. Возможно, даже самую хорошую. — Как давно, Дань? — Руслан петляет. Не добавляет значимое «ты влюблен в меня», хотя очень хочет. А Данила смотрит по-оленьи глупо, язык проглотив. В диван вжался и руки не знает куда деть. — Год, — звучит приговор. Холодно и отстраненно, будто Даниле самому неприятно. — Хорошо, — Тушенцов знать не знает, что ему с этим делать. Стоит ответить взаимностью? Но у него и нет ничего, что можно было бы предложить, только общение и дружба. — Я принимаю это. Не понимаю, но принимаю. Кашин отворачивается к телевизору, включая сериал и обрывая этот разговор. Но Руслан не согласен с этим. Он хочет говорить. Хочет понимать. Хочет оставить важного человека рядом, переступив через самого себя. Иногда приходится жертвовать чем-то. — И если ты не против, — вздыхает Руслан, — я хотел бы просто понять тебя. Я действительно дорожу тобой и считаю, что этот опыт может помочь нам обоим. Кашин хмыкает, делая вид, что и не слушает вовсе. Смотрит на меняющиеся картинки, но сам весь в струну вытянулся. Даже ноги со столика убрал, садясь как примерный ученик. — Я не хочу терять тебя из-за этого. — Добивает Руслан свою мысль, давая время на подумать. И Даня думает. Недолго, правда, секунд двадцать. — Я рад, что ты спокоен, — отзывается рыжий. — Но я не думаю, что ты действительно готов. Не обманывай себя и не давай обманываться мне. Это всё глупость. — Ты мало знаешь о глупостях, — горько хмыкает Руслан, вспоминая с чего всё началось. — Просто… Мы можем попробовать. С Настей всё зашло в тупик и… — И я не запасной вариант, — резко отвечает Кашин. — Ты — приоритетный, — серьезно, но с улыбкой парирует Тушенцов. — И я действительно хочу просто попробовать. — И я не кролик для экспериментов, окей? — Даня берет салат со стола и начинает есть, быстро орудуя вилкой. Казалось, он просто старается отвлечься, абстрагироваться. Руслан кивает, зная, что это не осталось незамеченным. Вздыхая, обдумывая ход действий, Тушенцов гоняет по голове бильярдный шар, загоняя другие мысли-шары в лунки под названиями «глупо», «неуместно», «фальшиво». И когда Даня встает, чтобы отнести тарелку, Тушенцов подскакивает следом, загоняя один единственный, самый черный безымянный шар, в лунку «похуй». Хватая друга за плечо, Тушенцов притягивает Кашина к себе, утыкаясь губами. Но не в губы, нет. В щёку. Просто, чтобы проверить собственные ощущения. Он ожидал отвращения или отторжения, но не ощутил ничего, кроме всеобъемлющей тоски. Это Даня. Он рядом. Стоит с тарелкой и даже ещё не дал в глаз за такие вольности. А Тушенцов и рад. Рад одной только возможности вновь оказаться рядом. Уже не так важно, какой сегодня год или как холодно на улице. — Давай попробуем? — Еще раз спрашивает Руслан. — Я действительно хочу этого. Но если ты не готов или сомневаешься, то я не стану торопить. Я и сам больше, знаешь ли, никуда не тороплюсь больше.