нравственные письма к луцилию

ducunt volentem fata, nolentem trahunt* — надо же, — хмыкнул джорно, чуть задевая большим пальцем последнее слово. — не знал, что у тебя есть татуировка. миста выдернул себя из накатившей было дрёмы, потёр уголок глаза и только потом удостоил сонным расфокусированным взглядом сначала джорно, а затем собственный низ живота. чуть выше выпирающей тазовой кости неразборчиво виднелось несколько слов, впившихся в кожу тонкой вязью чернил. последовал мягкий выдох. — я набил её незадолго после того, как бучеллатти вытащил меня из тюрьмы, — тихо подал голос он. — на горячую голову, честно говоря, но в целом не особо жалею. сощурив глаза и незаметно потянувшись, миста всё же приподнялся на локте и повернулся всем корпусом своего многострадального тела набок — в ту сторону кровати, на краю которой сидел сейчас джорно. джорно выглядел окончательно проснувшимся, бодрым, и — в отличие от обнажённого мисты — был полностью одет, но при этом на выражении его лица чётко прослеживались те трепет и умиротворение, которые обычно бывают только при пробуждении. и которые миста бесконечно любил. — хочешь сказать, не замечал её раньше? — растянул он в улыбке губы. — почти обидно, при том-то количестве раз, что ты видел меня без одежды. джорно вторил этой улыбке умиротворённым почти неслышным смешком. — в те разы, что я вижу тебя без одежды, мне мягко говоря не до этого, — парировал он. — как и до всего остального. джорно по-прежнему смотрел не на него, а на ту самую злополучную фразу на его бедре, а следовательно не заметил смущения на лице мисты — всё ещё, по-видимому, не привыкшего к такой неприкрытой откровенности в голосе своего возлюбленного. — и всё же… почему именно эта цитата? — с сомнением и любопытством в голосе произнёс джорно. — ты поклонник стоицизма? — не говори ерунды, — отмахнулся миста, со смешком откидываясь обратно на подушки. — я и слова-то такого не знаю. да и вовсе я не вкладывал никакие глубокие потаённые смыслы в эту фразу, когда решил её набить. просто после того, как я остался цел после целой обоймы пуль, пущенных в мою сторону… я действительно думал, что в это дело вмешалась судьба. или удача. или бог. да как ты его не назови, в общем! вмешалось и всё. как в том фильме, чёрт возьми... какое-то там «чтиво». а эта татуировка — всего лишь своего рода дань тому событию. чтобы я не забывал. после этого акта небывалого для себя красноречия миста замолчал и — судя по всему — задумался. джорно молчал тоже — не то переваривал услышанное, не то просто понимал, что сказать-то тут по-хорошему нечего, а говорить что-либо просто из вежливости не очень-то разумно. — но знаешь, — вдруг произнёс миста, разбавляя густую тишину комнаты. — тогда, на причале, когда я ступил на дно той самой лодки — я могу с уверенностью сказать, что меня вела судьба. и я, наверное, прозвучу сейчас до жути приторно, но… миста лениво повернул голову набок и почти сразу поймал в поле зрения джорно — у которого было всё то же умиротворённое и трепетное выражение лица. которому было явно плевать на то, насколько «приторно» должен прозвучать сейчас миста — даже если бы тот начал цитировать строчки из самых низкопробных любовных романов. за секунду до того, как подать голос, миста почувствовал себя самым счастливым человеком на земле. — у этой судьбы было твоё лицо.