Сожаление

      Когда-то шумные коридоры опустели. Теперь не было слышно ни днем, ни ночью смеха и веселых разговоров. Холодная ночь казалась вечностью. Только луна пробивала пусть своему свету через открытое окно.       После битвы, трагедии, прошла неделя. Всю Японию охватил хаос и разруха. Шаманы со всего мира объединились и делали все возможное, чтобы вернуть прежнюю жизнь.       Но только в этом общежитии, дома, никогда не будет прежней жизни. Инцидент в Сибуя и дальнейшие сражения оставили свой след в наших душах.       Ацуки сидела на пороге в общежитии. Она попробовала закурить сигарету, как это делала Секо, но ее хватило лишь на вдыхание едкого дыма, который, на удивление, успокаивал, отвлекал.       Ацуки во время сражений помогала Секо, так как и молодая девушка является целительницей. Но, увы, физические раны легче залечить. С душевными так не работает.       Нужно время.       Сколько?       Бесконечность.       Такие раны медленно затягиваются адской болью, оставляя после себя кровоточащие шрамы.       Навсегда.       Ацуки пробежала глазами по окнам. Нигде не горит свет.       Можно предположить, что все спят. Но это ложь.       Гадкая, мерзкая ложь.       Никто не спит.       Никто заснуть не может.       Стоит лишь закрыть глаза, как приходят они.       Воспоминания       Эта чертова машина под названием память. Пусть же будет проклят тот, кто ее создал.       Или же благословлен.       Лица близких друзей, товарищей.       Прошлое не спрячешь. С ним только жить.       Психолог скажет: отпусти.       Но как?       Как можно отпустить тех, за кого готов бороться-бороться-бороться. С кем разделял радость, печаль. Как можно забыть тех, кого можно назвать семьей?       Пальцы Ацуки крепче сжали окурок. Пепел упал к ногам. Прохладный ветерок подхватил его и унес, оставив после себя ничего.       Ацуи раздавила ногой сигарету и пошла внутрь. Ацуки на автомате зашла на кухню. Включила чайник. Пальцы тарабанили по столешнице.       Тишина давила. Собственная тень глумилась над тобой же. Собственное отражение вызывало отвращение.       Сожаления?       О да, еще какие!       Ацуи тысячу раз перематывала в своей голове момент, когда явился Сукуна, отрезал от тела Итадори палец и сунул его в глотку Фушигуро.       Ведь Ацуки это видела. Она почувствовала его силу. Но ноги приковало к земле. В тот момент руки были такими тяжелыми. А мозг беспорядочно выключенным.       Если бы…       А что собственно?       Да ничего.       Ацуки ударила ладонью на кнопке чайника, вода в котором закипела. Кинула в чашку первый попавшийся пакетик чая и залила кипятком.       В этот момент эта сволочь, которая мозгом называется, вспомнила о Юдзи.       Об этом славном, добром, честном человеке. Даже сейчас он держался. Хотя на самом деле это было не так.       Ацуки видела его ауру.       Печаль.       Скорбь.       И оно самое, мать его, сожаление.       Все знают: никто ни в чем не виноват. Но, сука, все об этом жалеют.       О том, о сем.       Если бы то! если бы это!       Нет! Это — ничто. Сожаления для слабаков!       Но никто не слабак.       Все боролись!       Мы — победили!       Точка!       Ацуки упала на пол, облокотившись о кухонный шкаф. Она обхватила руками голову. Шум, непрекращающийся шум! Но он был не извне. Он был внутри.       Выключите мысли!       Ацуки знала всех, хотя и прибыла в токийскую магическую школу позже Юдзи. Но это никак не повлияло на их дружбу. Все стали друг для друга родными.       Но все же с Мегуми были кое-какие недоговорки. Вечное умалчивание кое-чего.       Того самого?       Да, возможно.       Ацуки всегда краснела перед ним, как глупая двенадцатилетняя девчонка перед старшеклассником.       Вообще-то Ацуки серьезная и не кроткая! Ей нет дела до всего этого самого.       Но каждый раз при обмене с Фушигуро самыми банальными фразами доводили ее сердце до остановки. Голос то и дело ломался, а лицо окрашивалось в красный флаг, что служило поводом для подшучивания Нобары и Юдзи.       Ну конечно!       Все всё видят и быстрее все обо всех понимают.       Но нет же! Ацуки сильная и свободолюбивая! Ей нет дела…       Однажды Мегуми, он тоже скромен на слова, подметил, что новая стрижка ей к лицу.       Чеееерт!       Еще долго двое балбесов во главе Годжо-сенсея обсуждали и насмехались над лицами не до-любовников.       А ведь действительно, Ацуки шла длина волос чуть ниже плеч. Это не только красиво, но практично! Поэтому Ацуки навсегда забыла о длинной косе, которая доставляла ей немало хлопот каждое утро.       Вот! Не потому что там Мегуми… Нет!       Но она и сама себе не верила.       Занавес.       Ацуки открыла глаза. Головная боль стучала по вискам. Никакие таблетки не помогали. Хорошего бы сна, но нет. Спасибо.       Ацуки встала с холодного пола и поднялась на второй этаж. Она прошла мимо своей комнаты.       Лукавство будет, если не признать, что одну дверь она с закрытыми глазами узнать сможет.       После…всего…было решено спать под одной крышей. Девушки переехали в свободные комнаты в мужское общежитие.       На носочках Ацуки подошла к той самой двери. Она в нерешительности подняла руку, чтобы постучать, но замерла.       После всего Мегуми был не самим собой. Это был он, но не он.       На кремации Годжо-сенсея Ацуки толком его не видела, хотя хотела с ним поговорить, хотя бы сказать ему очередную невнятную глупость и убежать с красным лицом (как обычно). Но тогда она видела его мельком.       Тень. Это была ходячая тень.       Он дышал, потому что организм заставлял его дышать, а не потому что он этого хотел. Хотел он другого.       Иногда Ацуки видела его в столовой. Мегуми разговаривал с Секо или с Юдзи, но с ним всегда была Хана.       Не то, чтобы Хана была ужасной… Нет, наоборот. Но… Каждый раз, стоило Хане произнести это вот свое «суженый», Ацуки воротило. Казалось, что ее ярость сильнее, чем у Сукуны.       Это доводило саму Ацуки до крайности. Как только Хана появлялась на горизонте, Ацуки ускользала, имея при себе тысячи предлогов. Сама сидела в своей комнате и вдыхала запах никотина.       Почему Секо так нравится курить? В этом нет ничего прикольного. Хотя, с одним согласиться можно, — это отвлекало.       Но от чего?       Ведь Ацуки и Мегуми никогда не поднимали вопроса о…       об этом…       И, тем не менее, Ацуки бесило, что она чувствует. Что она вообще что-то чувствует.       Она, на минуточку, не из таких!       Но что же это тогда?       Требуется немало усилий над самой собой, чтобы признать…       Насчет 3       1…       2…       3…       Ревность       Сукуна в своем гробу ржёт.       Браво, Ацуки. Теперь ты можешь собой гордиться.       Чертова ревность грызет и выедает все и вся.       Она не двенадцатилетняя девчонка! Но это чувство присуще всем, разве нет? Стоит ли себя ругать за это?       Это пройдет, — уверяла себя Ацуки. — Пройдет!       Пройдет же? Правда?       Ацуки трижды стучит по деревянной двери кулаком.       Ответа нет.       Ацуки дергает за ручку — дверь поддается.       Темнота.       Все что ее встречает.       Шторы занавешены. Лунный свет остался где-то там, далеко.       Холод.       После темного коридора глаза быстрее привыкли к бездне.       — Мегуми, — тихо зовет Ацуки.       Ответа нет. Но Ацуки чувствует его. Он здесь.       Закрыв за собой дверь, они остаются вдвоем в этом мире.       Ацуки подходит к кровати, садится на пол, руки укладывает на матрац рядом с его подушкой. Сиплое тяжелое дыхание доносится до ее ушей.       — Мегуми, — шепотом зовет она его.       Шорох волос по подушке. Даже в темноте Ацуки может разглядеть, увидеть, глаза Мегуми. Шторы не из самого лучшего качества. Чем ближе к окну, тем лучше виден свет.       Усталые глаза. Глаза, наполненные жизнью, в которых читалось желание умереть.       Зачем вообще сюда пришла Ацуки?       На автопилоте?       Твоя остановка, Ацуки.       — Хочешь чай? — стыдливо спрашивает она.       В ответ тишина.       Девушка укладывает подбородок на сложенные руки и вглядывается в лицо напротив.       — Я могу тебе чем-то помочь?       Впервые за все пребывание Мегуми моргает. Медленно.       Конечно, сука, ты ему не поможешь! Ты ему ничем не поможешь! Зачем ты вообще сюда пришла? Убирайся, пока ты не сделала хуже! — кричала она себе, но оставалась на своем месте.       — Мегуми, ответь, — взмолилась она.       Но ответом было молчание. Слезы сами по себе подошли к краю глаза и намеривались обрушиться, но упрямство и глупость взяли вверх.       — Со следующего месяца Утахиме-сенсей приедет сюда и будет продолжать уроки. Мне кажется, она этому не рада.       Конечно, она не рада. Никто не рад! Годжо-сенсея никто не заменит! И все это понимают. И она тоже.       Но Ацуи отмахнулась от всех мыслей.       Сосредоточиться на Мегуми — главная ее задача.       В детстве мама Ацуки часто говорила, если что-то тревожит, — отвлекись.       Каким образом можно отвлечься от смерти — ответа нет, но нужно стараться. Только с помощью борьбы можно победить. Сдашься — труп.       — Нобара повздорила с Тодо. Она хорошую ему пощечину влепила за «большую задницу», — с едкостью сказала она. И тут пошло-поехало.       Ацуки рассказывала обо всем, что случалось. О незначительных деталям и коротких разговорах. Рассказывала, как проводит время в саду, ухаживая за деревьями и клумбами. Рассказывала о том, как будут здорово смотреться те и те цветы весной. И как лучше устроить общую комнату. Она не переставала смотреть в бесцветные глаза Мегуми.       Каждое ее слово отражалось тенью на его лице, хотя оно было неподвижным. Они смотрели друг на друга в темноте. Ацуки все говорила-говорила-говорила. А на ее собственной душе зарождалась новая рана.       Она не могла помочь ему.       Он не мог помочь ей.       Одну из своих предложений она оборвала на середине. На ручных часах стрелки показывали половину второго ночи. Почти час Ацуки без умолку вела монолог.       Ацуки посмотрела на него, на его тело, которое лежало вдоль кровати так, словно это был гроб. Саму Ацуки съедала, — нет — сжирала тоска.       Как же ей не хватало Мегуми.       Как же ей не хватало всего того, что было.       Вновь сожаление, словно гадкая змея, подползла. Оно раскрыло свою пасть, показывая всем свои клыки, которые вот-вот впрыснут яд в свою жертву.       Между ними натянулась невидимая нить. И за этой нитью Ацуки тянется. Своей рукой хочет прикоснуться к руке Мегуми, но в считанных сантиметрах останавливается. И, словно от удара тока, руку отдергивает. Шепотом сродни крику:       — Что я могу сделать, Мегуми? Что?       Молчание.       — Никто тебе не поможет, если так и будешь сидеть здесь, в своей тьме!       Молчание.       — Ответить: что я должна сделать?       Молчание.       — Если не я, тогда кто? Скажи его имя! Пусть он спасет тебя!       Молчание.       — Ну же, Мегуми! Протяни руку в ответ! Хана? Она сможет это? Правда? Так скажи ей об этом! Я с ней поговорю! Она поможет, я знаю.       Молчание.       Ацуки вскочила со своего места.       — Перестань себя жалеть! Не будь эгоистом!       Пора остановится, — кричал здравый смысл. Но когда Ацуки прислушивалась к нему? Сейчас это была истерика.       — Ну? Так и будешь молчать? Я здесь. Я хочу тебе помочь! Все хотят! Жить как раньше никто не сможет! Но пора выбираться из этого дерьма!       Ацуки упала на колени.       — Я уйду, Мегуми. Ты только мне скажи, — шептала она, как молитву. — Я уйду навсегда! Позволь мне сделать хоть что-то в последний раз. Быть для тебя полезной. Быть для тебя!       Слезы — почему их считают слабостью?       Слезы — не слабость. Это сила. Не каждый способен дать волю своим чувствам.       Но именно сейчас Ацуки ненавидела свои чувства, которые нахлынули на нее лавиной. Слезы стекали по щекам. Она спрятала лицо в руках, но тихие всхлипы разбивали тишину на осколки.       — Ответь, — осипшим, немым криком попросила Ацуки. — Я не смогу тебе помочь, если ты этого не хочешь. Ответь!       Она уже собирается вскочить и бежать-бежать-бежать прочь-прочь-прочь, но…       Мягкое, почти невесомое касание к запястью девушки. Ацуки замерла в нерешительности. Ее красные глаза посмотрели на Мегуми.       Он нежно и аккуратно держал ее за руку. Другой рукой упирался локтем в матрац, чтобы дотянуться до нее.       С его глаз спала какая-то одна из теней. Они стали светлее.       Долгожданный ответ разбил к чертям всю стену между ними, оставив после себя руины.       — Останься, — тихо призвал он к себе. — Будь со мной.       Нить между ними укрепилась. Теперь по ней не страшно идти. Даже вслепую.       У них ничего не осталось. Они есть друг у друга и только.