Друзья по переписке

К сожалению, время стало идти всё незаметнее и незаметнее. Это я так изменилась, или просто неменяющаяся действительность смешалась в голове, перестав иметь значение? Сравнить было не с кем. Однако я всё ещё понимала, что, наверное, многое упускаю. Правда, мое человеческое тело сейчас не старело, да и взрослеть ему особо было некуда. Благо я всё ещё училась, иногда со мной, пусть уже и без такого рвения, занималась Рита. Правда, только теорию. По ночам, да и не только по ночам я скучала по семье. Иногда, чтобы отвлечься, писала им что-то наподобие писем, хотя они их, скорее всего, никогда не увидят, а вот Саундвейв — вполне себе. Вроде как моя соседка что-то вспоминала, иногда даже что-то касающееся того самого исследования, но так мало. Я надеялась, что к ней просто придёт один большой флешбек сразу со всеми формулами, и она не забудет его снова в ту же секунду, как происходит обычно. Я уже стала думать о том, что сама бы подвергла её восстановление более радикальным методам. Ведь она заварила всю эту кашу с исследованиями, и её вина в моём положении наиболее серьёзная. Но я пыталась успокоить себя тем, что в моей новой жизни есть и плюсы, пусть иногда я чувствовала себя героиней репортажей про похищения. Конечно же, первым был Саундвейв. Правда, мы виделись всё так же редко. Он мог не впустить меня даже на стук. А я не была настойчива, мне хватало и нашего обычного общения. Ну, как сказать хватало, конечно мне хотелось, чтобы отношения перешли на новый уровень. Но пока всё ограничивалось только своеобразным флиртом. Саундвейв иногда рассказывал о своём прошлом. Точнее, о наиболее приятных моментах из него. Тогда когда он находился в наибольшей безопасности. В основном про тот период когда он сбежал от своих хозяев, почувствовав вкус свободы. Ну или — ещё чаще — про момент знакомства с Мегатроном. До того как началась война. Хотя война — это наиболее длительный период его жизни. Когда я решилась спросить об этом, он написал, что большую часть времени проводил в серверной, никуда оттуда не выходя и ни с кем не общаясь. Иногда он мог не покидать одну комнату десятками лет. Вот уж кибертронский уровень затворничества. А главное, что он всё это время не развлекался, а занимался тяжёлой интенсивной и очень стрессовой работой. Позже я решила расспросить его про другой интересующий меня отрезок времени. Ведь роботы же размножаются половым путём, следовательно, у них есть дети. Ну и ещё, у Саундвейва же должны были быть родители, причём очень похожие на него по характеру, правда как позже оказалось наследование черт далеко не полное и они могут передоваться и от более дальних родственников. Сначала я думала о том, что он сирота. В принципе, так и было. Отца он не знал, а с матерью он расстался очень рано. Я не поняла, кем она была, мне показалось, что проституткой, но по очевидным причинам уточнять я не стала. Она не любила своего сына. Он родился уродом и не был желанным ребенком. А Саундвейву была нужна родительская поддержка. Мама, или правильнее называть дани, была для него всем. Он очень хотел её порадовать, но вскоре понял, что она не будет счастлива ни одно мгновение, пока видит его. Тогда я увидела фотографию маленького Саундвейва. Он уже в тот момент умел вести съёмку. Весь объектив разбит, подсветка почти не горит, видимо, это указывало на истощение. От экрана отломаны куски, настолько, что было видно, что за ними действительно ничего нет. Точнее, есть какие-то внутренние механизмы. А Саундвейв маленький, даже по пропорциям. Буквально ребёнок, но с всё такими же длинными ручками. В таком виде его уже очень сложно было воспринимать чем-то неодушевлённым и тем более опасным. Ведь тогда он всё ещё мог говорить… Как его вообще можно было ненавидеть? Уже тогда он научился показывать эмоции на экране. На самом деле, душераздирающее зрелище, особенно в случаях, когда он хотел передать боль. Но его рано разлучили с матерью. Он очень мало рассказывал об этом периоде, но, как я поняла, его отдали какому-то чокнутому садисту. Позже Саундвейв узнал о том, что его маму убили. Ничего больше он не рассказывал. Я не знала, были ли у него другие хозяева. Сколько раз он сбегал, прежде чем оказался на арене. Хотя на ту большую арену он вроде попал не сразу, до этого бился в каких-то грязных тёмных ямах. Саундвейв как-то обмолвился, что туда отправляли преступников, которых уже не отдашь на нормальную работу, ведь они опасны. Видимо, он уже тогда кого-то убил. Я тоже рассказывала ему о своей жизни. Вспоминала всякие ностальгические моменты. Мы с бабушкой любили гулять в лесу, но чтобы туда добраться нужно было перейти поле. Там, если долго долго идти, можно добрести до мостика, или нескольких мостиков, смотря какую дорогу выбрать. Мне всегда хотелось увидеть оба, но я к тому моменту очень уставала. Ещё почему-то мне казалось, что мостиков всего три, но последний мне так ни разу не удалось найти. Там, за ними, начиналась новая деревня, а на самом её краю был маленький деревянный домик с красивым цветочным садом, несколькими искуственными прудиками и беседкой где моя бабушка с подругой часто пили чай. Или о том, как мы ездили к каким-то родственникам, а потом там шли купаться на речку. Несмотря на то что был уже закат, вода так хорошо прогрелась за жаркий день, что всё ещё была тёплой. Весь противоположный берег застроен: я до сих пор помню уютные лужайки огороженные лужайки и величественную отреставрированую церковь, стоящую чуть ниже по течению. А потом то, как я с двоюродной сестрой — она старше меня — и её подругой играла в куклы на больших садовых качелях. Детство, лето, деревня, друзья, которых я уже не видела столько лет и, возможно, больше уже не увижу… Иногда хотелось вернуться, снова походить по забытым тропкам и попытаться вспомнить что-то. Старую облезлую детскую площадку, дом культуры, небольшой магазин возле дороги, окружённый полем… Я помню, как какие-то парни нас возили к нему на квадроцикле. Саундвейв иногда пытался что-то сгенерировать, основываясь на моих воспоминаниях. И получалось на удивление похоже. Ему словно удавалось понять настроение, дух того времени. Словно он залез ко мне в голову, выудив те самые краски. Конечно, в реальности всё, скорее всего, выглядело по-другому. Это, скорее, как что-то из забытого сна. Позже мой собеседник признался, что рад, что я помогаю ему пережить это. Что ему нравится моя планета, то, как живут её обитатели. Я сказала о том, что в разных странах у людей совсем разная ностальгия. Саундвейв написал о том, что на Кибертроне тоже есть много городов, и в разных боты жили по-своему. Он родился и всю молодость провёл в Каоне и в какой-то степени тоже ностальгирует по нему. Он жил долго, и тёплые воспоминания успели накопиться. Саундвейв прислал фото какого-то подвала. Рядом горит печь, он в руках держит баночку со светящимся красным желе, рядом сидит очень ржавый бот и, видимо, рассказывает ему что-то. Он пояснил это так: «Укрытие «бесполезных». Роль *Саундвейв*: защита. Разговор с *бесполезный*. Имя *бесполезный*: не занесено в карты памяти. Суть разговора: украденные астрокурицы на рынке, смена упаковок *аналог табака*, ветер на вокзале. Момент: отход поезда в *Тарн*» Да, кибертронцы могли говорить не только про политику, и про то, как у них всё плохо. Саундвейв вспоминал моменты, когда находился в относительной безопасности. Где-то он сидит на лавочке в парке. Буквально за его спиной обрыв, вглубь которого спускаются какие-то постройки. Сейчас вечер, но внизу уже темно, как ночью, и окна, горящие в них, выглядят очень загодочно. Напротив Саундвейва через дорогу проходит какой-то фестиваль. Я увидела то, что боты раскрасили себе тела, некоторые из-за этого выглядели очень красиво. Они танцуют, поют, трансформируются, показывают свои таланты, торгуют чем-то в меленьких лавочках. Все напитки — и не только напитки — светятся. Иногда их делают прямо из разноцветных, в основном синих кристаллов. Каким-то роботам отрезают куски голов, и начинают копаться у них в процессоре, а им за это ещё и платят. Мне это почему-то напоминает то, как я ездила на море. Там на набережной всегда проходили какие-то активности. Но вряд ли в Каоне было море. Это большой фабричный город, причём один из самых неблагополучных на планете. Какие-то их развлечения выглядят жутко, я понимаю, что мне бы не хотелось оказаться в этом месте, хотя оно было атмосферным в какой-то степени. Роботам не чуждо исскуство, но вся их планета состоит из металла и стекла, поэтому, возможно, всё кажется не таким разнообразным. Есть материалы, напоминающие пластик. Очень много мест, где трудно найти что-то красивое, и всё равно, рекламные банеры, какая-то домашняя утварь — на всём этом можно увидеть простые узоры, ну или дизайн, так сказать. На самом деле, я редко бывала в больших городах. Каон определённо мегаполис, причём очень контрастный. Наверное, территорию одного завода можно считать за отдельный город. Громадный цех, что стоит на одном месте десятки тысяч лет, переходит в другой, или в общежитие. Некоторые работники, наверное, всю жизнь, несмотря на её продолжительность, не видели солнечного света. Причём у этих мест явно есть история. Иногда открываются такие грандиозные виды, словно в московском метро. Статуи, рельефы, витражи, причём безумно древние, древнее некоторых человеческих цивилизаций. И это на заводе! Но всё в запустении. А сейчас, наверное, окончательно разрушено. Саундвейв говорил, что это когда-то поражало его самого. Что его так же впечатляла архитектура, что он представлял то, как всё это могло бы выглядеть после реставрации или в момент постройки. Я ему написала о том, что восхищена долговечностью кибертронского искусства. Ведь чудо, если то, что сделали люди, сохранилось хотя бы десять тысяч лет. А ведь Каон не такой старый город по Кибертронсеим меркам. Он был построен рядом с большим месторождением сырья для энергона. Именно в этих шахтах стали сплочаться десептиконы, и среди них лидерскими качествами и ораторским мастерством отличался молодой Мегатрон. Правда, тогда у него даже не было имени. Предаваться воспоминаниям было здорово, но нужно же получать новые. Я нахожусь в другой стране, причём безумно красивой. Иногда гуляю вместе с Реведжом. Скажем так, на дальние расстояния. Меня совсем не мучает усталость. Иногда мы даже видели в этой глуши диких зверей. Я больше не боюсь их. Я часто встречала лис и енотов, ещё чаще — кроликов и белок. Но погладить никого не получилось. В какой-то момент я открыла охоту на бобров. Если час идти по той самой речке, на которой я перепугалась Саундвейва, то можно наткнуться на плотину. Только вот когда Шон узнал об этом, он по-настоящему решил поймать этих зверьков, чтобы препарировать. Благо Рита отговорила его это делать, сказав, что бобры, скорее всего, болеют бешенством, а Шон — и так сборник всех болячек на свете. Но зима в этих местах действительно сказочная. Из леса можно было выйти к пустоши, на противоположном конце которой располагались не то высокие холмы, не то горы, полностью усеянные соснами. Мне хотелось добраться туда, но я слишком боялась столкнуться с людьми. Правда, это можно было сделать в альтмоде. В нем я походила на обычный самодельный коптер, правда, довольно большой. Вообще, мне было страшно трансформироваться снова. Я не могла контролировать новый режим, и мне в нём было слишком не по себе. И всё равно рано или поздно мне было необходимо разнообразить рутину, чтобы не чувствовать себя так, словно я нахожусь в заключении. Я постучала в дверь Саундвейва. Подождав некоторое время, я увидела, что ворота немного приоткрылись, поэтому сразу вошла внутрь. Но оказалось, что они и вовсе не были закрыты. И причина тому была очень неожиданной.