Dead file.

А шум пробивался мне в голову и просачивался в мысли. В моей голове открытое кровотечение, резкий удар по ушам и лопаются перепонки, кровью мозг мой заливая. Университет переполнен, не пройти и не проглядеть. Люди столпились в толстенную стену и не хотят отходить. Они не позволяют мне войти, люди мешают мне. Воздух перекрыли. — Чайльд, мы тут! — Окликнула меня группа людей, что окружила белый запятнанный грязью стол. Их лица мне знакомы, но имена замазаны. Нельзя думать и вспоминать, я должен помнить лишь одно единое имя. Я клялся, что не могу забыть. — Не стой столбом! Но выйдя из внутренней меланхолии, я подошел к своим однокурсникам, занимая место с краю. Я вынужден был вновь натянуть эту улыбку идиота. Не меня принуждали, я сам считал это необходимым. Нельзя сдаваться. — Ты прямо в трансе! Смотри-ка кто на экзамены пришел. — Девушка озорно улыбалась. Вернее будет назвать ее имя? Но я не хочу переходить к таким крайним мерам. Просто девушка с блондинистыми, как шелк, волосами и белоснежной кожей. Как луч солнечный, но не моя родная Луна. Не то. Я обратил внимание на другую знакомую личность. Зрелый парень, старше меня по возрасту. Его мятно-голубые волосы ниспадали на плечи, а улыбка пронзала сердце в самых небезопасных смыслах. Они смеялись и улыбались. У них был действительно стоящий по моему личному мнению повод для этого. Я наблюдал и тянул уголки потресканных и искусанных губ ввысь, смеялся тихо и давил вздохи, больше схожие с испустившимся духом, нежели смешками. Никто не должен увидеть самозванца за столом. Такой же гладкий и шелковый длинноволосый блондин хлопал своими янтарными глазами и делился новостями о пронзившей душу его музе. Он говорил воодушевленно, хоть и бормотал моментами. Его было приятно слушать. Слышать восхищение из глубин его души. Он звучал наивно. Я уже и позабыл какого это, быть влюбленным. Любить и чувствовать кого-то. — Это не к нам, тут скорее к Чайльду. — С усмешкой пробормотал мужчина и кивнул мне. Этого парня я был бы рад позабыть как страшные муки, кошмарные сны. Мы и видимся с ним в дни экзаменов, заочно обучается. — Как у тебя там с этим, Скра… — Ты про Скарамуччу? — Сразу взбудоражено перебил я, не желая слышать, как он коверкает это имя. Повисла тишина. Оглушающая. На фоне гул студентов, но вокруг этого стола клетка напряжения. Точно газовая камера, что душит меня своим волнением. На меня пялятся два близнеца, внутри которых нарастал стресс, когда они бегали взглядом по мне, по парню напротив и когда они переглядывались. Словно они боятся за меня. Но они лишь вызывают сомнения в том, насколько хорошо я сохраняю заданный образ. — Ну. Как на личном-то? — Скарамучча умер три месяца назад. — С маленькой улыбкой ответил я, чтобы выразить свое смирение с ситуацией. Скарамучча мертв. Эхом произносилось в моей голове до того момента, пока слова не ударились о противоположную мне стену и не треснули с моим рассудком. А мой рассудок тлел сигаретой в его нежной и вечно дрожащей руке. С каждой затяжкой Скарамучча выкуривал каждую каплю здравого смысла в этом законченном мире. И стряхивая пепел в баночку, он выдувал его в окно. И я потерял разум окончательно. Повернись ко мне лицом и покажи, как нежно можешь улыбаться. Клочьем оторви мое сердце и перекрой все клапаны. Ты ведь мог одним своим видом заставить меня задыхаться. Моя пассия. Моя тревога. — Чего? Как это, мертв? — Выгибая бровь, мужчина с мятными волосами склонился перед столом. В его глазах вспыхнуло любопытство, но мне было ясно, что он обвиняет меня. Я тоже виню себя. Голубовласый был знаком со Скарамушем, но мой милый ненавидел его компанию и каждый раз разворачивался, узнав новость о его присутствии. На самом деле, мы с ним никогда не обсуждали эту ненависть. Но он ясно давал мне понять, что она оправдана и я верю. И я знаю, что когда-то между ними произошло что-то ужасное. — … лучше не стоит. — Пихнул его в бок блондин. — Не тактично. В ответ ему мужчина фыркнул и расслабленно сел на место, скрещивая руки на груди. — Все в порядке. — Улыбался я, натягивая швы из окровавленных фантазий на уголках своих губ, что сшиты чтобы улыбаться и никогда больше не печалиться. — Он убил себя в конце мая. Никому ничего не писал, просто… пропал, так сказать. — Чайльд… — Златовласая девушка хотела коснуться моей руки, но прежде чем она успела вступить со мной в прямой контакт, я раскинул руки и неловко улыбнулся. — Все бывает. Я уже не тоскую. А на фоне шепот. Кто-то словно шепчется с пронзительным осуждением. Глаза голубовласого мужчины горят презрением. Я бы выколол их, не будь здесь настолько много свидетелей. — Интересно, был бы Скара рад, узнав, что ты так легко о нем забыл? Заткнись, сука. Закройся. — Думаю, нет смысла размышлять. Скарамучча не любит, когда о нем беспокоятся. Я ненавижу лгать. Но я просто привык. Просто так нужно. Скарамучча ушел ничего после себя не оставив и никому ничего не сказав. Это была самая большая ложь, которую я произносил. Я никому не отдам. Никому не отдам то, что он оставил для меня. В этом мире нет тех, кто заслужил видеть нечто великолепное, что он оставил для меня. Но все, черт тебя побери, одинаковые. Идя по дождливым улицам, я не могу смотреть людям в лица. Все словно под копирку. И это невыносимо. Куда бы я не посмотрел, они размазаны, как если бы одному вырвали лицо и вставили каждому поверх. Мне оставалось только опускать глаза и затыкать уши, чтобы не слышать ужасный шум людских потоков, словно прорванная плотина. С ним все было не так, с ним все по другому. Пока Скарамучча рядом, я мог посмотреть человеку в глаза. Скарамучча никогда не понимал моего чувства свободы рядом с людьми. Он считал это глупым и бессмысленным, ведь у него совершенно иная точка зрения. «Я еще раз отвечу. Нет, мне не нужны друзья. … Люди одинаковы. У них у всех не настоящая гримаса. Их фальшивые улыбки раздражают меня. Они пытаются казаться добрее, но я вижу их отвратную актерскую игру. Они никогда не будут ко мне искренними. Я в это не верю. Они пытаются вгрызаться ко всем в шею, вытягивая из них энергию и подпитывая свое самолюбие.»

«А ты… Ты другой.»

L3t iIIt g01.

— Правда? Правда отпустишь? — Я с вызовом склоняю голову на бок, мягко оглаживая позвонки на его худощавой спине. Раз… два… три… Кости торчат достаточно хорошо, чтобы я не сбиваясь все пересчитал. Четыре… пять… рубец. Шесть… — Ага. А что мне еще остается? Все равно потом сессию сдавать. И горе мое подступало к зиме. Ординарность приводит к стяжению ума и преграждает стремление к свободе. — С тяжестью он вздохнул, откидывая голову. На мягких простынях он выглядел меланхолично. Я бы сказал, восхитительно. Его стройный торс окутывало тонкое одеяло, оставляя легкое очертание бедер и позволяет увидеть выступающие ребра. Его бледная кожа и светлые шрамы. Родинки на плечах. Свежие шрамы на предплечьях… Все такое гладкое и… шелковое. Я только и мог нежно касаться его спины и плеч, руки обводили острые ключицы и касались кадыка. А его глаза, цвета сапфира, смотрели на меня томно. — Ты всегда так говоришь… интересно. — По глупому отвечал ему я и прижимался к его спине. — Почему именно экономический? Подался бы… в филологию, например.

А я помню. Помню, как увидев его на самом дальнем ряду в аудитории, на какой-то неинтересной паре. Казалось, он из всех сил своих старался слиться с обществом, быть неприметным и неотличным. Черные одеяния были контрастом для его ярких глаз, когда они с раздражением впервые посмотрели на меня. Тогда то я и понял, что заполучу тебя.

Красивый мальчик, с факультета экономики.

Я был как солнце среди толщи однотонный и вечно хмурых студентов. Ко мне тянулись люди, но мне нужен был ты. Ты был призраком для всех, но я вытянул тебя в свет. Наверное, именно в этом и была моя вина.

Извини.

А на проигрывателе на повторе крутилась «A Little Death — The Neighbourhood». — Филология не для меня. Не смотря на изощренный язык, душа не лежит. Понимаешь… Я от жизни ничего не требую. Тону в массе познаний, открытых передо мной. В конечном счете я утону. В разорванных листах с ошибками в словах или в знаниях. В цифрах и бумагах. Надо ли мне это? — Тогда, получается, и экономика не для тебя. — Да, но так моя голова хотя бы работает ритмично. Ничто меня не тянет, но мне не нужна любимая работа для того, чтобы дышать как настоящий человек, а не самозванец. В меня человек жизнь вдохнул, не боги. — Из глубин своей души ты вытерзал эти предложения. Я понял о чем ты. Ведь я вдохнул в тебя жизнь. Я помог тебе дышать. Я мягко целовал его спину и шею, прежде чем заправить прядь синих волос за ухо. В пустой комнате я слышал его вздохи. Каждое мое касание впитывалось в его кожу и оставалось, опадало внутрь. Под кожу, по венам и в сердце. «Трогай» отвечало его тело на каждое мое чувственное прикосновение. Я искусно водил руками вдоль по ребрам, шептал на ухо. Наш диалог прервался резко, но мне оставалось лишь надеяться, что он не будет против этого. В этот день я забрал тебя сразу после занятий. Прямо на последней паре потащил за руку к себе домой. Мне просто хотелось быть немного ближе. Я хотел тебя. Хотел украсть твое сердце. Вероятно я оказался эгоистом, но твои глаза смотрели на меня и говорили мне «да». Вся твоя наружняя тянулась ко мне, нутро твое — принадлежало мне? Так или иначе, я отдал тебе свое сердце и ты забрал его без лишних слов. Когда мои мягкие касания приобретали интенсивности, он вздохнул и повернулся ко мне лицом. — Знаешь меня три недели. Думаешь, уже можешь забрать мою душу? Или же… В твоих планах только тело? — Его глаза душили меня и пленили. Они внушали мне ощущение низменности по сравнению с ним. Но знаешь, я никогда не был против. Так или иначе, в глубине души я видел сияющий нимб над его головой. Словно провидец. — Мне кажется, что я знаю тебя все то время, что живу на свете. — Шептал ему я и чувствовал тепло его тела. Чувствуешь ли ты себя удушенным моей любовью? Не заколотил ли я тебе окна своей привязанностью? Не много ли это для тебя? Он опустил глаза вниз, сапфировые радужки частично прикрывали бледные и тяжелые веки, по которым ветвятся синие полосы сосудов. Его ресницы закрывали мне обзор к глазам окончательно. В моих ожиданиях мы не заходили так далеко. Но для меня стало удивлением еще то, как легко он зашел в мою постель, хотя никакого сексуального подтекста в этом и не привиделось. Но наша химия дает бурную реакцию и это достойно восхищения. — Только… Мне не нравится оставаться в бездействии. — Сказал он в завязке нашего акта интенсивных прикосновений. И я не стал перечить. Все же, вид его истерзанной больничными шрамами груди и ниспадающие с нее капли пота меня более чем устроил. Даже если это и непривычно наяву, оказаться героем книжных описаний от лица «снизу». Отчасти в ушах стоял белый шум, среди которых только и успевал прорваться шелест простыней, его вздохи и легкий, неясный скрежет линолеума. Я лишь наблюдал, как в такт движений трясутся пряди его волос цвета индиго, под стать глазам. Да и иногда заправлял волосы обратно за ухо. — Что планируешь… Делать потом? — Уточняет он, зажимая меж пальцев простынь около моих волос. — Ожидаешь… ожидаешь чего-то особенного? — С легким смешком я отвел взгляд, укладывая ладонь на его бедро, вновь обводя косточку, четко виднеющуюся под кожей. — Могу запланировать следующее свидание… Черт! — Сводя брови к переносице, глаза сами закрывались, а голову так и хотелось задрать глубже в подушку. — Так это свидание? — Невозмутимо уточнил он. Вероятно, его интересует идея такого первого свидания. Что же… Увидев его, мне не хотелось быть неторопливым. Здесь не сработает фраза «как карта ляжет.» — В таком случае… я смущен. Мы были так близки. Наша близость не требовала огласки. Требовала лишь больше внимания и больше чувств. Я бы даже сказал, она требовала нас самих. Почти съедала, как оказалось в самый последний момент. Вечер, схожий со всеми предыдущими, но мы вместе уже почти два года. Лишь дата с момента нашей встречи меняется. Ведь тогда я начал дышать. В ночи сияли звезды. Они мерцали, летели и переливались. Некоторые оставались стоять смирно и неизменно. Лишь ночная тьма, поглотившая большую часть ночного города, не могла коснуться звезд. Они — единственное, что помогает ей стать значимой в глазах людей. Только представить… Исчезли бы все звезды… Осталась ли причина поднимать глаза в ночное небо? Лишь тьма. Но, можно было бы сказать, что Луна, прекрасная Луна осталась. Она светит ярче всех звезд, она прекрасна. Но она зависима и одинока в пустоте мрака небесного. Тогда и в ней кончается весь смысл. А Скарамучча курил на балконе, разглядывая звезды и огни города. Где-то в том огне виден теплый свет, кто-то там возможно счастлив. А возможно наоборот, несчастен. Я вижу дым, что изгибается на черном полотне, тонкой струйкой выходит из сигареты. И кажется, что даже за закрытой дверью балкона ощущаю запах. Вишни и горечи. Я вижу наушник, что свисает с его руки. А другой прячется за волосами. Даю слово, сейчас там звучит… к примеру, его плейлист с классической музыкой. Он любит слушать его, пока курит. Но в моей голове крутится лишь одна мелодия. Как бы гармонично он не выглядел, «Old doll» все никак не покидает мою голову. Сказать ли ему об этом? Или умолчать, лишь позже пожелав доброй ночи? Все-таки, прошел месяц с того момента, как Скарамучча попытался убить себя. Я осознал это, когда пришел в нашу уже общую квартиру, а встретила меня лишь перевернутая домашняя аптечка. В спальне тело моего любимого, без намеков на сознание. И я не могу понять, что чувствую и по сей день. Я не ощущал себя гордым и счастливым за то, что спас его. Лишь тягость, будто сделал что-то не так. Мы почти не говорили на эту тему, я никогда не замечал того, что в нем есть тяга исчезнуть. Даже если и порой он мыслил меланхолично, вместе с ним я ощущал себя живее и счастливее. И я предполагал, что он тоже. И весь месяц я был бок о бок с ним. Я делал все, в надежде, что он сможет улыбаться как можно чаще. И он даже смеялся. Дверь на балкон хлопнула, когда Скарамуш вошел в спальню. Но и ушел также быстро. Вернулся лишь когда почистил зубы. Коротко поцеловал мои губы и лег в постель, совсем близко, касаясь моего плеча своим. Я слышал звук ветра за окном. Завтра выпадет снег. Хотя, так обещают синоптики. А кто мы, чтобы им поверить? Я двинулся, просто чтобы обнять его. Я больше не допущу промахов. Мы будем счастливы вместе. Ведь что еще нам нужно? Мы взрослые люди, заставляющие друг друга дышать. — Знаешь… — Прорвал он тишину в комнате и пелену моих мыслей. — Мне кажется, я все-таки не хочу жить. … Прости? Он молчал, ожидая, что я отвечу. Я молчал, надеясь, что он пошутит. Он думал, как исчезнуть. А я глупо думал, как показать ему счастье. Умоляю, пусть я просто не расслышал. — Не говори так. — Это был страх, но почему-то я ощутил как внутри закипает ярость. Ярость и злость, желание… желание сделать что-то небезопасное и аморальное. Но я только крепче сжал его в объятиях, стискивая зубы. — Я серьезно. — Он отводит взгляд. — Скар… — Мои слова повисли в воздухе. Мои слова не имеют значения и никогда не имели. Я делал все, неужели все с самого начала оказалось бесполезным? — Мы… У нас был такой хороший день. Вчера ты смеялся, сегодня мы снова засыпаем вместе, я не понимаю… — Ах, ну да. Прости. — Сухо проговорил он, отрезав все мои представления о том, как все насыщено было последние… пару недель. — Я думал ты счастлив. — Почти на шепот сошел мой ломающийся голос. Мне показалось, словно он усмехнется. Но этого не произошло. Но легче от этого не стало. — Счастье субъективно. День был… неплохим. Но дело вовсе не в дне. Они все одинаковые. В этом проблема. — Но… Так ведь было всегда? Завтра пойдет снег, мы сможем прогуляться. Все будет хорошо. — В этом и проблема. — Повторил он. — Так было всегда и всегда это сводило меня с ума. В этом нет смысла, ты так не думаешь? В один момент появился ты и мне показалось, что все понемногу меняется. Только вот изменения кончились. Я не могу выносить тяжесть бессмысленно повторяющихся день за днем действий. Да и… вряд ли ты расценишь это также. В этом плане мы абсолютно разные. — Он медленно вздохнул, легко потерся щекой о подушку и продолжил развивать свою мысль. — Ты видишь в постоянстве нечто хорошее. Это ведь то, чего ты и искал, не так ли? В твоих глазах все идеально. Ты счастлив, все счастливы. Но это не то, что могу разделить я. — Твое видение… пессимистично. — Реалистично. — Он поправил меня, поставив в абсолютную растерянность. Какого черта происходит? Мы ссоримся? Или… это нечто хуже? — Я расцениваю все так, как оно есть. Вероятно, ты смотришь на все с более позитивной позиции. — Но Скара… Я люблю тебя. — Я тоже. Но это чувство, сидящее внутри, никак не может мне помочь, оно только скребется и ноет. Просто отпусти. — Он повернулся, с трудом в моих крепких объятиях. — Я тоже люблю тебя и знаешь… В первые недели нашего общения я ощутил себя живым. И, вероятно, счастливым. — Но ты не можешь… — Прости, что так просто обесцениваю все твои старания. — Нет, подожди… Ведь сейчас все не по заведенному порядку? Мы почти ежедневно чем-то занимаемся. Мы вместе, мы улыбаемся? Разве это не то, чего ты хотел? Почему бы тебе снова не улыбнуться мне? Это было похоже на ночной кошмар. Это… Это похоже на гребанное прощание. — Пытаясь убить себя первый раз я принял четкое решение. Меня преследует ощущение, что я заставляю себя жить. Я не хочу этого, пойми. Или, хотя бы, отпусти. — Перестань! Перестань так говорить! — Не находя над собой контроля я схватил его за щеки, даже не успев осознать, что плачу. Я хотел ударить его. За то, что он делает мне больно. — Чайльд… Неужели тебе так хочется, чтобы я жил страдая?

Но ты гребанный эгоист. Эгоист, которого я так чертовски хочу вернуть.

А я помню нашу первую зиму. Я грел твои руки, ведь митенки совсем не грели пальцы, а следующим кадром я лежу на полу, сжимая твое письмо, оставленное мне напоследок. Я и вправду запал тебе в душу.

***

И ведь прошел год, а я продолжал улыбаться, неловко объясняя, что со мной все в порядке. — Чайльд. — Строго посмотрела на меня девушка, которую я некогда называл «золотым близнецом», как и ее брата, конечно же. — Прошу, прекрати этот цирк. Это глупо. Неужели ты не можешь просто сказать? Я знаю, что все не так легко и что ты все время лыбишься не просто так. Неужели, самозванца наконец раскрыли? — Люмин, — А в ответ я мягко улыбнулся и произнес ее имя. Но я клялся, что не вспомню чужие имена. Клялся, пусть меня и никто не принуждал, — тебе не кажется, что излишняя настойчивость бесполезна? Все нормально, уже куча времени прошло, я почти и забыл. — Она озабоченно вздыхает. Я чувствую, как ее взгляд обводит мои синяки под глазами. Как прожигает дыру в обкусанных губах. — Я за тебя волнуюсь. Понимаешь? Мы все волнуемся, а ты, дурак, не понимаешь. — Ее руки касаются моих щек. Так ласково. Почти как когда-то касался Скарамуш. Еще одно мое смертельное табу, позволить иным человекоподобным живым существам касаться меня. Почему она так легко нарушает их? — Люми… — Я вздыхаю, беру ее запястья в свои ладони и опускаю руки вниз, но ее не отпускаю. — Волнение бессмысленно. Я переборол все, что смог. Вероятно в этот момент она осознала, что все и вправду бесполезно. — Ладно… Хорошо. Я притворюсь, что верю тебе. Но пообещай, что будешь обращаться, если тебе нужна помощь. И все же, я ненавижу себя за то, как смотрю на нее. За то, какие чувства испытываю, пока смотрю в ее глаза. — Обещаю. — Отпускаю я слова на ветер. Именно в этот день я решил разобрать свои проблемы и попросить прощение за все, что я сделал. Море шептало и свистело. Шуршало о песчаный берег. Небеса залиты серыми разводами пасмурной погоды. Точно будет дождь. И это мои личные прогнозы. Ведь синоптикам я не верю. В тот день не пошел снег. Море переливалось черными волнами, белыми бликами из ниоткуда. Вокруг пустота. Там горизонт и там. А сзади густые кусты и лес. Вот она, пустота и апатия, где когда-то затонула моя любовь. Где в конце мая утопил себя Скарамучча. Его имя мелькало у меня в голове и оно полностью заросло цветами лилий и… сиренью. Его руки держали сигарету, глаза блестели, а изгибы тела были четко вычерчены на черном фоне звезд и неба. Его голос хрипит, спина изгибается и каждый позвонок торчит. А мне показалось, что я все еще слышу его вздохи, его шепот и стоны. Все еще чувствую, как его капли пота падают на мою грудь. До сегодняшнего дня мне продолжало казаться, что я засыпаю рядом с ним в одной постели. И я помню, как в тот вечер держал его без сознания, не зная куда себя деть. В моем разуме нет места другим людям, я сошел с ума лишь чтобы хранить его в своей памяти. Иного предназначения у меня больше нет и вряд ли я уже смогу его найти. Но мне даже не надо. Я счастлив уже от мысли, что могу сделать хоть что-то. Но я пришел не тосковать. Мои ноги ступили в прохладную сентябрьскую воду. Штаны намокали, как и обувь насквозь. Она окутывала и тянула дальше. А в руках я сжимал нашу фотографию. Когда я в первый месяц наших отношений затащил его в фотобудку. Глупые и нелепые, теплые фотографии. И зайдя в воду по пояс я сжал их сильнее. Словно из мертвой соленой воды я видел его. Его белый силуэт. Небрежную стрижку, выделяющуюся улыбку. У него не было очертаний, но лишь улыбка. Я видел ангельские крылья и настоящий нимб. Я так хотел взять его за руку, когда он звал меня к себе на дно. Унесли ли его тело волны? Его ведь так и не нашли. Но я хочу быть рядом. Как физически, так и морально. О, моя милая пассия. Я так, черт возьми, скучаю. Перенял его речь, перенял его мысли. Я сделал все, чтобы хотя бы мысленно он остался рядом. Но вновь мое «все» стало бесполезным. И так и так я просто схожу с ума от тоски и своей нездоровой и слепой любви. Надеюсь, там ему лучше, чем со мной. Ведь эгоистом всегда был я. Я задохнулся от отчаяния, от слез и своих чувств. Задохнулся от воды в моих дыхательных проходах.