Коммуна 52

      Картины не покупали. Поначалу Тоня успокаивала себя, пыталась экспериментировать со стилем, выставлялась на ярмарках и завязывала полезные знакомства среди кураторов. Иногда ее картины попадали на престижные выставки, а пару раз даже украшали обложки каталогов. Однако все эти достижения никак не конвертировались в коммерческий успех. Тоня продолжала рисовать. Ее городские пейзажи заполнили все общие помещения коммуны, включая кладовую и туалет. Она дарила картины друзьям, знакомым, друзьям знакомых и знакомым друзей. С каждым днем ситуация становилась только хуже. Десятки написанных картин занимали почти все свободное место в ее маленькой комнате, грозя со дня на день вытолкнуть юную художницу в коридор. Тоня продолжала писать.       — Ужасно, — жаловалась она мне в начале апреля, — Такими темпами мне скоро придется спать на собственных картинах и укрываться ими вместо одеяла. Я трачу на краски и холсты половину зарплаты и наверняка скоро попаду в сумасшедший дом.       — У моего знакомого вроде был свободный гараж, — предложил я без задней мысли.       Тоня чуть не разрыдалась. Обняв несчастную художницу, я в сотый раз и вполне искренне начал хвалить ее талант, чувство цвета и композиции, оригинальность и все в таком духе. И ведь Тонины картины действительно были великолепны. Мне и многим обитателям коммуны их коммерческий неуспех казался обидным несправедливым парадоксом.       — Знаешь, — начал я издалека, — У моего старого приятеля из винтажного магазина скоро намечается день рождения. Вторую неделю ломаю голову над подарком, но пока не смог придумать ничего лучше одной из твоих новых картин.       Тоня недовольно пнула камень.       — Да забирай любую. Картина с возу — кобыле легче. Можешь грозу над заливом забрать, а то она занимает слишком много места.       — Любой труд должен оплачиваться, — возразил я, изображая возмущение, — Я готов заплатить за твою картину ровно столько, сколько ты попросила бы за нее у совершенно незнакомого тебе покупателя.       Вздохнув, девушка поднялась со скамейки и спрятала руки в карманы пальто.       — Так не пойдет, — ответила она, — Ты готов купить картину только из жалости ко мне. К тому же мы с тобой сто лет знакомы.       Спорить с ней было бесполезно.       В середине апреля ситуация ухудшилась. Тоня уничижила несколько своих картин, а в одном из наших разговоров мечтательно произнесла:       — Когда же я наконец умру, мертвые художники всегда лучше продаются.       Мне стало страшно за подругу. После нескольких дней раздумий я предложил дерзкий и многообещающий план. В течение пары недель Тоня должна была оставлять свои картины в людных местах — в метро, на вокзалах и в торговых центрах. На меня ложились обязанности по информационному сопровождению. По нашей задумке, история с появляющимися по всему городу загадочными картинами могла заинтриговать общественность, а затем и привести к художнице долгожданных покупателей. Тоня нехотя согласилась, но гениальную маркетинговую акцию пришлось завершить досрочно. После забытой на вокзале картины объявили эвакуацию, а оценить произведение искусства приехала группа разминирования. Мы узнали об этом слишком поздно и решили не признаваться в содеянном. Поговаривают, что в итоге картина попала к заместителю начальника региональной транспортной полиции и до сих пор украшает его кабинет.       Несколько дней спустя я случайно встретил свою подругу в магазине. Тоня была радостная, даже пугающе-радостная. В моем сердце зажегся огонек надежды — неужели наконец купили? Но задавать этот вопрос прямо я побоялся.       — Придумала, — воскликнула Тоня, подбежав ко мне, — Пора с эти кончать. Будет грандиозный финал, ты не представляешь, — тараторила она, размахивая руками.       — С чем кончать? — поинтересовался я настороженно.       — С моими картинами, — пояснила девушка, — Ты мне в этом поможешь. Мы пройдем через весь город, будем транслировать это в интернет, а затем, — Тоня сделала паузу и многозначительно подняла вверх указательный палец, — Затем я сожгу свои картины на огромном костре.       — Тебя оштрафуют, — ляпнул я первое пришедшее на ум возражение.       — Пускай.       — Ты не имеешь право уничтожать искусство. Твои картины, это самое, принадлежат человечеству.       — Теперь они будут принадлежать огню.       Отговорить художницу пытались все. Тоня была непреклонна. Нераспроданные картины слишком сильно тяготили ее, а яркий перформанс должен был облегчить разрыв с неудавшимся призванием. По смыслу это напоминало распространенные среди африканцев веселые похоронные обряды.       Мне удалось добиться небольшой отсрочки, но солнечным майским утром Тоня вытащила все свои картины во двор и погрузила их на непонятно где найденную громоздкую тележку, какие иногда можно увидеть на рынках. С территории бывшего завода, где располагалась коммуна, мы вышли к набережной канала и медленно двинулись на восток. Тоня тащила телегу за собой, я вел прямую трансляцию перформанса со своего телефона. В чате десятки людей просили художницу одуматься. Возле планетария какой-то неизвестный мне тип в солнцезащитный очках выпрыгнул из автомобиля и попытался купить картины. Он шел с нами минут десять, называя суммы вплоть до шестизначных. Затем даже силой попытался отобрать телегу и моментально получил по физиономии.       В районе лавры с нами поравнялась съемочная группа городского телеканала. Невысокий напористый корреспондент бегал вокруг нас, размахивая сиреневым микрофоном. Одетый в клетчатую рубашку лысый оператор равнодушно снимал происходящее на конских размеров видеокамеру, лежавшую у него на плече. Тоня отвечала на вопросы корреспондента спокойно и немного уклончиво. В конце интервью она поблагодарила журналистов за внимание к перформансу, но деликатно отказалась продать несколько картин в редакцию телеканала.       — Вы хотите купить не искусство, — говорила она без тени злости или сочувствия, — Вы хотите купить свое сострадание. Но лучше приберегите его для людей, которые в этом действительно нуждаются.       На третьем часу перформанса мы подошли к мосту Александра Невского. Закатывать телегу на километровый мост оказалось неожиданно тяжело. Тоня отвергла мою помощь и только сильнее упиралась ногами в асфальт. Иногда она останавливалась, чтобы отдышаться и вытереть пот рукавом черной рубашки. Стоявшие в пробке водители наперебой сигналили, предлагали подвезти нас и даже устроили небольшой аукцион, пытаясь все-таки приобрести картины. На спуске я придерживал норовящую покатиться вниз тележку сзади.       — Вот видишь, — констатировала Тоня, показывая на водителей, — Они торгуются за картины, которых даже не видели. Им ведь совершенно не важно, что и как там изображено.       Мне пришлось согласиться. С такого ракурса водители могли рассмотреть разве что торцы сложенных стопкой полотен.       — Разве плохо, что в нашей стране живет столько добрых и неравнодушных людей? — спросил я, желая хоть как-то перевести разговор в положительное русло.       — Не плохо, но какое это имеет отношение к искусству.       — Самое непосредственное.       Тоня ничего не ответила.       На противоположном берегу нас встретил худой человек в пальто и нелепых очках. Он назвался каким-то сотрудником районной администрации и последующие пятнадцать минут пытался остановить перформанс, чередуя жалостливые просьбы с угрозами.       — Подумайте, как это скажется на репутации нашего города, — призывал чиновник, — Скольких людей вы подставите своим глупым и необдуманным поступком. Какую общественную реакцию это может вызвать, — и все в таком духе.       — Да выветрись ты наконец отсюда, — не стерпела Тоня.       Чиновник обиженно умолк. Некоторое время для приличия он шел чуть позади нас, а затем махнул рукой и свернул на соседнюю улицу.       Мы прошли мимо похожего на огромный электрочайник делового центра и белой церкви. До намеченного места сожжения картин оставалось около километра, когда я увидел вдалеке синие и красные огоньки пожарных и полицейских машин. Тоня отыскала глазами наиболее удобный и неприметный поворот, а затем попросила меня на некоторое время закрыть камеру рукавом. Вместе мы просочились во дворы. Вокруг стояли беспорядочно припаркованные машины, сквозь еще почти голые ветви кустов и деревьев виднелась разноцветная детская площадка с жестяной горкой и сломанными качелями. Справа от площадки красовалась переполненная помойка.       — Вот и отлично, — объявила Тоня, — Самое подходящее место для уничтожения моего бездарного искусства. Можешь открывать камеру.       Припарковав тележку, художница начала сбрасывать картины на асфальт. Городские пейзажи падали на эпизоды из сельской жизни и сами оказывались похоронены под слоем абстрактной живописи. Смотреть на происходящее становилось все тяжелее. Мне безумно хотелось спасти картины, но все словесные интервенции оказались бесполезны, а останавливать подругу с применением грубой силы я не решался. Тоня находилась в здравом уме и действовала согласно собственному, очень неприятному, но взвешенному решению.       Девушка достала из рюкзака бутылку легковоспламеняющегося растворителя и вылила ее на груду картин. Я сделал несколько шагов назад. Тоня вытащила из кармана зажигалку.       — Ну вот и все, — произнесла она, — Перевернем эту страницу.       — Сейчас у тебя последний шанс передумать, — предупредил я, но художница уже села на корточки и начала нервно щелкать зажигалкой.       Огня не получалось. Рассердившись, она швырнула зажигалку об асфальт — та взорвалась, не причинив картинам никакого вреда.       — Проклятие, — выкрикнула Тоня, — У тебя есть зажигалка?       — Нет, — соврал я и для большей правдоподобности добавил, — Я же не курю.       Пришлось идти в магазин. По пути я пытался убедить подругу в том, что не сработавшую зажигалку стоит рассматривать как знак судьбы. Что сжигать картины теперь, все равно что казнить человека после того, как на виселице оборвалась веревка.       На кассе к моим попыткам переубеждения присоединилась молодая продавщица, которая узнала о происходящем из новостей.       — Это не ваше дело, — отнекивалась Тоня, — Вы не были на моем месте.       — Тогда… тогда… — возмутилась кассирша, — Я не продам вам зажигалку.       Из магазина мы ушли ни с чем. Тоню выручил пожилой мужчина, выходивший из подъезда. Он не смотрел новости и без задней мысли отдал художнице почти полный коробок спичек с голубым кукурузником на лицевой стороне.       Мы вернулись к помойке. Правда за это время там произошли некоторые изменения. Три картины стояли прислоненными к кирпичной стенке, а рядом с ними копошился мужчина в вязаной шапке, потертых штанах и порванной зимней куртке. Заметив нас, он выпрямился и осуждающе произнес:       — Что за люди пошли? Такую красоту на помойку выкидывают.       — А по-моему не красиво. Мне вот не нравится, — попыталась поспорить Тоня.       — Э, — обиделся мужчина, — Ты ничего не смыслишь ни в живописи, ни в красоте, вот тебе и не нравится. На помойках я видел много картин, но таких — никогда в жизни.       Выбрав одну из картин, изображавшую закат над судостроительным заводом, бездомный начал запихивать ее в большую клетчатую сумку, из которой торчали пакеты и отломанная нагревательная спираль. Внезапно со стороны детской площадки показался еще один бездомный — постарше и пониже ростом.       — Возьми другую, — попросил он хриплым голосом, — Эту я уже себе присмотрел.       — Нее, — ответил первый, — Кто первый картину взял, того и картина. Сам выбирай другую, вот еще две стоят — ничем не хуже.       Спор продолжился на повышенных тонах. Мы молча наблюдали за происходящим. Тоня нервно вертела в руках спичечный коробок. Выкрикнув несколько оскорблений, пожилой мужчина неожиданно мягчился.       — Ладно-ладно, — проговорил он, запуская руку в пакет, — Предлагаю тебе обмен.       На солнце блеснула увесистая медная катушка. Тоня схватила меня за рукав. После непродолжительных торгов сделка состоялась, закат над судостроительным заводом ушел с молотка за полтора килограмма первоклассной медной проволоки.       — Вы сами все видели, — обратился я к зрителям трансляции, переводя камеру на Тоню,       — Ничего не подстроено. Теперь слово только за художницей.       Тоня топталась в нерешительности, продолжая на автомате вертеть в руках спички. Мы стояли молча с минуту. Я видел на лице художницы сомнение и боялся его спугнуть. Наконец она вздохнула и, покачав головой, нагнулась к лежащим на асфальте картинам.       — Черт с вами, — проговорила она недовольно, возвращая картину на тележку, — Черт в вами со всеми, — сказала она уже веселее, нагибаясь за второй.       Когда все уцелевшие полотна вновь оказались на тележке, а наиболее пострадавшие от растворителя — возле кирпичной стенки, моя подруга с облегчением уселась на поребрик. В этот момент во двор с ревом влетела громадная пожарная машина. Позади нее я успел заметить полицейский микроавтобус.       Вечер мы провели в отделе. У нас забрали паспорта, дважды допросили и в качестве утешительного приза выписали протокол за мелкое хулиганство.       — Ну вы и навели шороху, — снисходительно говорил старший оперуполномоченный, заполняя бумаги, — На первый раз отделаетесь штрафом, но в следующий — обоих отправлю на пятнадцать суток.       Из участка мы вышли уже за полночь. Для картин и тележки пришлось вызывать грузовое такси. Добравшись до коммуны, уставшая Тоня почти сразу отправилась спать, а я почти до самого утра в красках рассказывал ее соседям о наших приключениях и чудесном спасении произведений искусства катушкой медной проволоки.       После прогремевшего на весь город перформанса к юной художнице наконец пришел коммерческий успех. И хоть поначалу спрос на картины объяснялся скорее произошедшими событиями, а не их художественной ценностью, девушка умело пользовалась моментом.       Теперь Тоня знала, что ее талант стоит, по крайней мере, не меньше полутора килограмм медной проволоки, а ведь далеко не каждый художник может похвастаться тем же самым, я уже не говорю про писателя.