Сновы мгодом!

В кастрюлях кипели свёкла, морковь и картошка. Вытяжка была выключена, поэтому кухня задыхалась в пресно-сладком аромате корнеплодов и прелой цитрусовой кожуры. Малость задыхался и Илья. Ещё пару раз — как будто для приличия — клацнул ножом, нарезая колбасу. Прикрыл глаза, сгорбился, стиснув деревянную рукоять. Дима почувствовал струю спермы, полоснувшую глотку, и заглотил член Ильи по корень. Стон-полувздох, дрожь. Некоторое время не двигался, втягивая в себя член. Потом медленно отстранился, но напоследок обсосал головку. — Ой, хватит! После того, как кончишь, неприятно. Вылазь. Дима неуклюже выбрался из-под стола, театрально вытер губы пальцем, как после десерта. — Удовлетворён? Илья прижался к парню, неловко заправляя опадающий член в штаны. — Почти. Вот если бы ты меня ещё трахнул… — Нельзя. Я долго не кончаю — не успеем к приходу бабули, впустую презик потратим. — Но ты хочешь! — Илья сжал выпирающее хотение Димы. — И? Расхочу. Лучше иди сюда. Дима потянулся за поцелуем, Илья захохотал, задёргался, вырвался из объятий. Крышки стучали по ободку кастрюлей, поднимаемые обжигающим паром. — Фу! Иди лучше зубы почисти или жвачку возьми. Я пока овощами займусь. И вообще, мог бы постараться трахнуть быстро, чтоб успеть! Тут же захрустел ключ, входная дверь распахнулась. В квартиру вошла длинная меховая шапка, за ней показалась шуба с пакетами в рукавах. — Кого там трахать успевать? Шуба сняла шапку, являя прихожей скелетизированное лицо старушки с фиолетовым ёжиком волос. Собственно, в такой же цвет были покрашены волосы Димы, правда, неоновой краской, чтобы светиться в темноте. Сразу видно — родственники. — Да забей, баб. Президента. Давай помогу с пакетами. Надо было мне сходить в магазин, зря только тебя побеспокоил. — Димка, получишь по губам сейчас! Хочешь, чтобы я ходить перестала? В моём возрасте если хоть один день посидишь, ноги откажут. Руки, надо сказать, тоже, поэтому, — скинула шубу на спинку стула, мягкими тычками отпихнула Илью от плиты, — брысь. Уйди, а ну уйди, Илюша. — Рина Анатольевна! — Не ворчи. Иди в компьютер поиграй. Хоть и в гостях, но хозяйка я. Спорить было бесполезно. Рина Анатольевна включила телевизор для фона, тщедушным телом оккупировала кухню. Даже запах овощей был подавлен сигаретными духами. Илья сдался. Перед тем, как ретироваться, едва слышно шепнул Диме на ухо: «Пойду хуй мыть». Дима клацнул зубами, зажал жвачку между передними резцами. Красавец. Илья, запершись, мыл в раковине член и горевал. В этот Новый год, как и в предыдущий, они должны были трахаться целый день. Быстренько глянуть на фейерверки и продолжить трахаться ещё полночи. Чтобы члены зудели, а бритые дыры не смыкались. Но объявилась Рина Анатольевна с желанием отпраздновать вместе, и ей нельзя было отказать: всё-таки единственная близкая родственница. Бабушка у Димы прикольная, однако к этому времени в зад Илье уже пустили бы два заряда. Но насколько бы секс ни был охуителен, семья для Димы весила больше. К тому же он намеревался признаться бабушке после боя курантов, что гей. Илья сомневался в необходимости этого. И даже не потому, что Рина Анатольевна будет в ярости и против. А потому, что она, скорее всего, уже давно обо всём догадалась. Рина Анатольевна входила в редкую, но всё же присутствующую в России категорию молодёжных стариков. В молодости, по её же словам, она переебала весь Ленинград, а в зрелости — все панк-группы СССР. Писала тексты для «Чудо-юдо», собирала анашу в Сибири, разъезжала по ближнему зарубежью, покупая билеты харизмой либо натурой. В нулевых же, постарев, осела, но не поскучнела. Стала колористом — Диму стригла и красила как раз сама. По мнению Ильи, признаваться такой бабушке в своей ориентации было бесполезностью. Но Диму было не переубедить. Илья выключил воду, вытер член одноразовым полотенцем. Обернулся, чтобы осмотреть себя в зеркале, но тут же заметил кое-что странное. Вода застыла. Парень моргнул, недоумевая. Надавил на ручку смесителя, уже опущенную до конца. Струя воды из-под крана никуда не делась и не изменилась — поблёскивающая и недвижимая. Как глюк в игре. Прикоснулся к «текстуре». Пальцы прошли сквозь. Струя заискрилась, молниеносно ударила в раковину, разбилась всполохами. Секунда — поднялась вновь, вновь застыла. — Чего, блядь… Пронзительно завизжала собака. От неожиданности Илья вздрогнул. Судя по тихому гулу воды, соседка решила помыть свою мелкопородистую суку после прогулки — стены и потолок от ультразвука таких не спасают. Глюк в виде застывшей струи пропал. Но появился новый. Раковина окрасилась из белого в розовый. А была ли она белой? От собственного сомнения закружилась голова. Как оказался на кухне, Илья не запомнил. Очнулся со стаканом воды в руках. В два глотка осушил. Дима и Рина Анатольевна, нарезающие-замешивающие-натирающие салаты, смотрели обеспокоенно. — Я… — пытался отдышаться Илья. — Я, кажется, ненадолго с ума сошёл. Раковина покрасилась, вода застряла. Глюки. — Что-то в ванной? Мне сходить посмотреть? — Не, Дим, просто глюки. У меня почему-то глюки случились. Не знаю, как объяснить. Вода в воздухе застыла. Две фиолетовые макушки всё так же обеспокоенно наблюдали. По телевизору Мымру делали красивой. — Илюша, — мягко начала Рина Анатольевна, руками очищая тёрку от прилипшего сыра, — современные психоделики… — Рина Анатольевна, прошу! Я не из этих. — … это подслащённое красивыми обещаниями говно. Ты же не подросток и не унылый дурачок. Не ищи яркость в грибах. — Бабуль, он не употребляет. Рина Анатольевна хитро глянула: — А ты с ним спишь, чтоб знать? Илюша, даже ради интереса не начинай. Спроси меня, я опробовала всё и во всех формах в своё время. Для печени лекарство буду пить через час, а вот мозги мне кто вернёт? Ваши современные плюшки помягче будут, но говно говном всё равно. — Да не ел я никакого дерьма! — Во-первых, говна, а не дерьма. Я в своей молодости стихов прочитала столько, сколько вам и не снилось, у меня чуйка на неблагозвучие. Слово «дерьмо» — говно. Не используйте его. Во-вторых, наркотики, как и «дерьмо», говно. Не используй их. Пока можно спастись без клиники, спасайся. Илья только сейчас заметил, что от напряжения пальцы побелели. Расслабился. Опустил почти что треснувший стакан на столешницу. Мымра в телевизоре наконец-то стала красивой. — Пожалуй, пойду прилягу. Может, просто разволновался. Дима мягко схватил за руку. — Точно всё хорошо? — Да. Да. — Через пару минут подойду. Почиль пока. Ещё воды надо? — Не. Спасибо Дима закрыл за ним дверь, но Илья всё равно услышал приглушённые голоса: — Бабуль, ну что за бред?! — Бредом будет, если он мебель потащит за дозу сдавать. Поверь, я знаю, о чём говорю. Сама в своё время таскала. В зале Илья лёг на диван — по крайней мере попытался, — но приземлился на полу в полуметре от цели, словно попав в пространственную воронку. — Да сука. Что творится?! В следующий раз опускался медленно, постепенно, ощущая каждую часть тела, переходящую из вертикали в горизонталь. Обошлось без телепортации. Подмял подушку, за ней обнаружил вакуумную упаковку от презерватива. Видимо, не заметили с Димой, когда прибирались перед приходом Рины Анатольевны. Поигрывая упаковкой в руке, задумался. Что не так? Пресловутую «чтонетаковость» раздумья постигали с трудом, разве что причина могла быть в утомлённости? До этого Илья никогда не испытывал так называемой дереализации, но всё ведь бывает в первый раз? Плохо спишь, плохо ешь, нервничаешь. Всё в жизни, да и она сама носит накопительный характер. Вот и прорвалось накопившееся. Спокойные мысли прервал визг. Взрывом, словно воздух вокруг лопнул, завизжала собака соседки. Сама соседка звучала приглушённо, едва слышно: «Подём покормлю. Пошли. Пошли!». Илья с ненавистью глянул на потолок, огораживающий его — впрочем, плохо — от продуцента шума. Сам того не заметив, воткнул упаковку от презерватива в диван. Обивка как будто на мгновение расплавилась, впустив щербатый уголок в наполнитель. И тут же застыла. Парень не обратил на это внимание. Его отвлёк оглушительный удар по полу и лишь на секунду отстающий от него очередной визг соседской скотины, но усиленный и такой явный, словно она была в одной с ним комнате. Глянул. В потолке, недалеко от люстры, торчала костлявая когтистая лапа. Тут же пропала в дыре правильной формы. Послышалось торопливое цоканье по линолеуму и едва-едва различимое: «Идёшь? Ты идёшь? Не хочешь кушать?». Илья замер от животного ужаса. Сердце забилось как никогда, чувства обострились и позволили услышать подозрительный шёпот с кухни, скрип ручки открываемой двери. Шаги. Парень, не поворачивая головы, глянул на пол. Там лежал кусок бетонной плиты перекрытия в форме песочных часов, но расколотых пополам при падении. На первой половинке белила его комнаты, крошкой рассыпавшиеся по полу, на второй — линолеум соседки. Дверь в зал распахнулась, Илья ощутил, как дрожит диван. — И… А, — имя величайшего осла мультипликации вышло у Димы само собой, так как он сразу же обратил внимание на то, на что обращал внимание Илья. — Что это… Куски бетона и тут не дали ему договорить, ведь воспарили над полом, перекручиваясь в воздухе, будто стремясь избавиться от недоразумения, заполнив дыру, которую сами и создали. Но вместо этого просто припали к потолку. И что-то произошло. Теряющий рассудок Илья понял не сразу что, однако услышал обрывочный вскрик Рины Анатольевны из кухни. Душераздирающий собачий визг, старушечье кряхтение. Короткое Димино «э-э». Крошка воспарила за бетонными обломками. Подушка ушла из-под головы Ильи, улетели и две у изголовья. Пульт, цветочные горшки, книги, мелочь на столиках у телевизора, сами столики полетели к потолку. Брюхатый телевизор, тяжело постукивая, пытался допрыгнуть до собратьев. Илья, наконец-то поборовший оцепенение, бросился к Диме, переползая через спинку дивана, чтобы спастись, спрятаться в объятиях. Неведомая сила отдёрнула его и за ноги потянула вверх. Подхватила она и Диму, что не устоял и приложился головой об пол, чтобы тут же безвольной куклой крутануться в воздухе и прицепиться к потолку. Илью притянуло к краю вместе с диванным пледом. Сам диван, к счастью, прибился поодаль. Чувствуя нарастающее давление, парень попытался изогнуться. Но смог лишь повернуть голову, чтобы увидеть прикрытые глаза Димы и кровь, струящуюся из носа, растекающуюся по потолку, словно по полу. Илья закричал, громко, как никогда. Слился с криком Рины Анатольевны, соседки, соседской скотины. С криком других людей, звучащих с улицы, на нижних этажах. С гомерическим грохотом-скрежетом. Трещала конструкция дома, шевелилась, изгибалась с непривычной хрупкостью карточной конструкции. Боль нарастала. Илью словно притягивали мощным магнитом сквозь потолок. Казалось, от крика разорвало лёгкие и трахею, парень уже просто хрипло, но безостановочно стонал. Закричал снова, когда треснули кости. В гуле услышал и почувствовал их хруст. От боли на мгновение перестал видеть, но телом ощутил, что разломился бетон. Его рывком потянуло сквозь трещины в потолке, обрывая, как тряпичную куклу. Боли не было. Она куда-то ушла. Смерти тоже. Распороло живот, распотрошило, грязно разорвало пополам. На секунду в кровавой фантасмагории он увидел Диму в коконе своих же кишок, с оторванной по плечо рукой, с примятым черепом. Помчался дальше сквозь мясорубку. Потерял глаз — мир лопнул влагой, лишился перегородки в виде носа. Может, нос к тому моменту сточил бетон. Прорвался наружу. Холод, как и боль, не ощущал. Парень летел с обломками и кусками тела лицом вверх, к свету, облепляемый грязью и снежинками. Свет был невыносимый. Ударился об обрубок бетонной плиты, утонул в пластмассово-деревянной каше, видимо, мебельном «жмыхе». Вся эта конструкция не двигалась, а потому спасала его от света. Илья смог увидеть, что от тела сохранил лишь позвонки с кусками плоти — омерзительный, загибающийся к свету хвост. Каким-то чудом смог заплакать единственным глазом, капли тут же полетели вверх. Вскоре тянущая сила выдернула его из укрытия и понесла к источнику света, обдирая о замершую в небе неорганику. Илья, наряду с другой органикой из разнообразнейших ошмётков мяса и костей, истёртых органов десятков жертв, попал внутрь. Внутри также был непроглядный свет. Когда возникло первое существо, оказалось, то были белые стены, а не свет. Илья рассмеялся бы, если мог. Существо было вытянутым, без жира, без мяса, только лишь гладкая кожа, обтягивающая гуманоидные формы, лишённые мужского и женского начала. Голова была выдающейся, выдающимися были и глаза — единственная деталь на сплошь гладкой коже. Без ресниц, век, зрачков, недвижимые, словно нарисованные, чёрные. Как и всё остальное в существе, стереотипные. Возникли другие существа, точь-в-точь такие же гладкие, как первое. Они скользили гладкими ногами по гладкой поверхности. Поднимали доставленные к ним конечности, собирали в истекающие смердящими соками на гладкий-гладкий, прекрасный пол кровавые кучки. Кучку бережно собрали и из Ильи. Парень увидел обломки костей в багровой пыли, соцветие окровавленных органов, из которых с трудом смог определить лишь печень, одну почку, изредка бьющееся сердце. Одной руки не было, другая была разделена на три части, из пальцев только безымянный. Нижняя часть тела уцелела лучше — пускай и распоротые, изломанные в разные стороны, но ноги потеряли всего лишь одну ступню. Левую. Любоваться собой же ему не дали. Повернули. В повороте он увидел примятый череп Димы, до сих пор завёрнутый в кишки. Кажется, глаза пытались открыться. Но Илья не успел разглядеть. Его поставили так, чтобы видеть только существа. Одно из них несло спину, кажется, в футболке Димы. Второе — голову, кажется, цветом волос Рины Анатольевны, если судить по редким клочкам. Когда кучки были собраны, существа выстроились в правильную линию, гладкие, лишь по-разному замазанные кровью. «Сновы мгодом!» — мысль прорвала тишину. — Сновы мгодом! Сновы мгодом! Сновы мгодом! Существа не двигались, не двигались их глаза. — Сновы мгодом! Сновы мсчас тьем. Новы мсчастьем, Новы мгодом! — Радо, стьсчасть, елюбовь, надеждаве, сельепланы, дружбасе, кстепло, ласканежно, стьдобро, Новы йгод, трахатьвера, гордостьпизда, улыб, капод, держкасемь, я, мытывывас. Сновы мгодом! Сновы мгодом! — Сновы мгодом! — Существа подходили к кучкам, брали отдельные части тела. — Сновы мсчастьем! Перед Ильёй существо поставило его же ноги. Подогнуло вперёд, чему способствовали торчащие кости, наклонило, открывая обнажённую задницу с оторванным от ягодицы куском мяса. Кровь заливала анус, но существо добросовестно протёрло его пальцами. — Мсчастьем, мсчастьем! Другое существо подало то, что мяло и растягивало в руках. Илья узнал по крупной родике на стволе — член Димы. Стоящий, хоть и без яиц. Но первое существо не спешило принимать орудие, просовывая гладкие длинные пальцы в дырочку. — Улыб, капод, держкасемь! Мсчастьем Сновы! Торжественно приняло член и сунуло его в анус, правда, сорванным корнем. Погрузило мясо внутрь, держась за синюю головку. — Сновы елюбовь! Радо мгодом трахатьвера! Существо, стоящее слева, как показалось Илье, прочищало Рине Анатольевну глотку чьей-то ногой. Другое понесло в сторону Димы руку с единственным безымянным пальцем, расправляя его по пути. Кучки в отдалении также подверглись поздравлению. — Йгод! Улыб! Я мывас! Член Димы утоп в заднице Ильи, головка, которую не успело схватить существо, погрязла в прямой кишке. Но, к счастью, вытянуть член удалось через выпотрошенное брюхо, хоть и пришлось измазаться в крови, дерьме, сукровице и соке кишечных желёз. — Сновы трахатьвера, кстепло, ласконежно! Илья заметил соседскую псинку, разные части которой держали разные существа. Лапы конвульсивно дёргались, вращались глаза. Половинки челюсти скалились, натягивая оборванные губы. Её, подобно Осирису, соединили. Поставили на гладкий, белый, светлый пол. В руках одного из существ материализовался сухой корм. Видимо, притягательный, вкусный. Собака забыла о какой-либо агрессии, накинулась на еду. — Сновы мгодом! Сновы мгодом! Сновы мгодом!

***

Их сбросили как мусор после пикника. И на полном ходу. Илья утонул в лесном сугробе. Боли не было, не было холода. Не было смерти. Илья кричал. Так ему казалось. Ведь не было и звуков. То ли на крик, то ли на запах пришли волки. Подталкивая мордами, повернули к свету. Осмотрели. Но есть отказались. Илья продолжил кричать. Но звуков всё не было. Не было и смерти.