Клиент

Годжо всегда любил внимание. Любил, когда за него боролись, пытаясь завладеть им самыми разными способами. Порой доходило и до абсурда, но на улыбку он никогда не скупился — поощрял так чужие старания. С детства был обаятельным — повезло родиться совершенным. Однако одно везение он находил недостаточным, чтобы делать всех обязанными ему только за красивую мордашку. Годжо научился изящно льстить. Получать что-то гораздо проще, когда человек убеждён, что сам хочет это сделать. Любые просьбы Сатору умел озвучивать так, что имел всё и всех, радуясь про себя, что самому не пришлось ни над чем заморачиваться. Ну, или почти ни над чем. Никто никогда не мог перед ним устоять. Так Годжо думал и так жил, соглашаясь с каждым, кто сравнивал его великолепие с самим Богом. А что есть Бог? Бог — некто идеальный, безупречный, возвышенный. Как Годжо. Выбор профессии огромную проблему не представлял. Не оборачивался последствиями в виде бессонных ночей и обкусанных губ от нервов. Годжо едва не с подросткового возраста знал, что в работе с людьми его ждёт успешное будущее. Особенно в сфере, где орудуют невообразимыми суммами денег. Где за то, чтобы провести с ним время, люди должны заплатить. За остальное Сатору обязался ручаться сам. Как минимум, вечера он делал незабываемыми. Работа хостом в лучшем ночном клубе Токио — мечта для некоторых неудачников, что допоздна задрачиваются в офисе; идеальная возможность пообщаться с красавчиком для одиноких дам; потрясающий способ накопить на новенький автомобиль F-класса за пару месяцев. Богатенькие иностранки нередко оставляют щедрые чаевые поверх того, сколько отваливают за еду, напитки и караоке. И, разумеется, за внимание Годжо. Оно дороже всего. Нет… Оно бесценно. Не исчисляется ни в йенах, ни в долларах, ни в евро. Всех денег мира не хватит, чтобы окупить потраченную на человека секунду его времени. Никакие материальные ценности, включая золото, бриллианты и платину, не сравнятся с его величеством. Такой, как Годжо, должен править целой Галактикой. И он правит. Пока только царством пожертвования его неземной красоте, но это только начало. Обхаживать сразу трёх девушек утомляет. Годжо подливает в их бокалы шампанское со всем своим обаянием. Чтобы не слушать их бредни о работе, когда они отвлекаются от его ангельского голоса, он делится научными фактами, заставляя чужие глаза гореть интересом. И блеск этот — не искры от головокружительной жидкости розового цвета с лопающимися на поверхности пузырьками. И щёки краснеют не потому, что от алкоголя совсем жарко делается. Причина кроется в том, что Годжо достаточно просто быть, чтобы у остальных начало сносить от него башню. Как сейчас, когда он рассказывает про цвет крови морских обитателей, объясняя её голубизну тем, что в процессе эволюции она смешалась с медью. Девушки картинно удивляются, хихикают, переглядываясь между собой, чокаются бокалами. Крайне скучное зрелище. Они не в его вкусе: слишком вычурные платья, яркий макияж, приторно-сладкий запах парфюма. Годжо любит элегантность, солидность, некую скромность. Пример совершенной женщины — Мэй Мэй. Она же и исключение: за встречи с ней платит целые состояния, и чем больше нулей предлагает, тем сильнее сокращается расстояние между ними. Тем больше она мнит его Богом. А Годжо любит, когда превозносят его очарование. Кажется, для этой женщины готов сделать всё, лишь бы она не переставала им восхищаться. В то же время — боится её. Сколь прекрасна, столь же и коварна. Отчаянно предпочёл бы её этим милым дамам, которые просят Годжо рассказать что-нибудь ещё, пока бокал снова не опустеет до дна. И с озвучиванием очередного познавательного факта ему непрошено помогают. — Раньше пираты видели гениталии китов и называли их щупальцами морских чудовищ, — слышится над головой мужской голос. Расплываясь в самодовольной улыбке, незваный гость обходит диваны и садится напротив. Сердце пропускает удар, только отдаёт болезненным спазмом не в районе груди — в желудке. Годжо почти выворачивает наизнанку, когда чужой кадык дёргается от каждого глотка шампанского из бутылки. Замечая новые татуировки на лице, он едва не позволяет себе ругательство — так хуёво-устрашающе они выглядят. Рёмен Сукуна, чтоб его… Чтоб его черти драли. Чтоб его порубили на кусочки и скормили заморенным голодом псам. Чтоб его пытали опиатами, заставляя сходить с ума медленно. Чтоб его смерть наступала мучительно, выпуская из своих объятий каждый раз, когда он отхаркает кровь и вдохнёт снова. У людей она красная, кстати, потому что смешалась с железом. — Леди, на сегодня это мой хост, — властным тоном произносит Сукуна, ставя с оглушительным звоном пустую бутылку шампанского на стол. — Здесь не обслуживают парней, — неосторожно бросает одна из девушек, раздражённо поджимая губы. — Завали ебало, милая. Каждый раз одно и то же. Годжо даже не питает чувство стыда — не к чему трепать себе нервы. Вернее, если к неразумной трате своих ресурсов присоединится и он, то Сукуна опустошит его гораздо быстрее. Двуликий Король. Так его кличут в самых тёмных переулках. По понедельникам и пятницам он устраивает подпольные бои, по вторникам отрезает неугодным пальцы, по средам насилует беременных женщин, доставляет отрубленные головы врагов их родственникам по четвергам, а в субботу и воскресенье нажирается, как скотина, отстреливая затем бездомных собак. Клиенты любят пошушукаться обо всём, делая вид, что знают всё о преступном мире. Нет, ну какой же бред они порой несут… Сатору знает Сукуну достаточно, чтобы про себя насмехаться над ними. Забавно и то, какую репутацию Рёмен заработал по прошествию лет. Лишь один вопрос беспокоит — как? Кому нужно было перейти дорогу, чтобы прослыть самым настоящим преступником? Какой влиятельной женщине он разбил сердце, раз высокопоставленные гостьи так отзываются о нём? Нет… Сатору знает этого ублюдка наизусть. Двуликий — значит, лицемерный. Король — потому что он то ебаное лучшее, которое только могло случиться с Годжо пять лет назад. Просуществовать вместе удалось недолго, но по раздельности — длится обычно не дольше двух недель. В последнее время на одну встречу чаще. — Ничего, кошечки, этот джентельмен закроет ваш счёт, — произносит Годжо подбадривающим тоном, — считайте, он подарил вам встречу со мной. — Тебе правда необходимо обслуживать всякий сброд, да? — цепляясь за его локоть, спрашивает другая девушка, бросая на Сукуну осуждающий взгляд. — О нет, милая, — берёт ситуацию в свои руки, предотвращая возгорание серьёзного конфликта, — такие, как этот невоспитанный господин, являются почётными гостями. Он из элиты. Мой босс уволит меня, если узнает, что клиент ушёл недовольным. — Ага, твой босс пообещал мне, что ты сделаешь всё, чтобы я ушёл довольным, — ухмыляется по-сучьи Рёмен, в следующий момент теряя терпение, — а эти девки моему удовлетворению не способствуют. За моё ожидание тебе придётся дорого заплатить. Кажется угрозой, но только им двоим очевидно, что это флирт. Через подавление воли, с учётом социальных ролей — хост-клиент. С расплатой за попытку сделать Сукуну обязанным за то, что Годжо счёл его для себя интересным. С раскаянием за просьбу, которую надеялся внушить как собственную инициативу. Глупо было полагать, что Рёмен такой же, как остальные. Даже Мэй не настолько исключительна, как он. Такое внимание к себе Сатору тоже любит. Какая разница, кто перед ним, если этот кто-то лишится целого состояния за секунду его бесценного внимания. Нет, Сукуна, возвращаясь к нему раз за разом, теряет нечто большее. Самоуважение. Для Годжо страдания бывшего — лучшая нематериальная форма оплаты труда. — Что это за уродство на твоём лице? — брезгливо спрашивает он, когда девушки, перешёптываясь, уходят к бару. — Я так самовыражаюсь, — отвечает Сукуна на отъебись, подсаживаясь к Годжо. — Чем сильнее ты самовыражаешься, тем больше гадостей про тебя говорят, — произносит, растягивая губы в такой же сучьей ухмылке. — Меня не волнует мнение этих стереотипных ничтожеств, — расставляет широко ноги, чтобы соприкоснуться с Сатору коленями. И своё получает. Это крайне увлекательно — разделять с ним желание быть друг к другу ближе, чтобы никакого расстояния, никаких границ, никакой возможности наделить сантиметры причинами, почему так его ненавидит. В миллиметрах — лишь жалкая попытка вспомнить, как всё было. Безуспешная: предаться ностальгии равно проиграть, сделаться уязвимым. Когда Рёмен так близко, хочется думать только о том, как бы поязвительнее ответить. — Из-за тебя наш клуб считают пристанищем якудза, — выражает недовольство, отчего-то уподобляясь этим недалёким клиентам, что примеряют криминал на свою скучную однообразную жизнь. — Ой, заткнись, — рычит Сукуна, провоцируя наоборот не быть тише. — Сдался кому-то ваш блядушник. — Ну ты же здесь. — Чтобы ты дохуя не мурлыкал всяким шаболдам. Ах, как сладка его ревность. С самой первой минуты зарёкся делить Годжо хоть с кем-нибудь. Поначалу даже удавалось удерживать внимание на себе. Недолго. Дня три от силы. Установил рекорд: так много времени подряд Сатору ещё ни на кого не тратил. Целого мира считал достойным лишь одного себя. В Сукуне на мгновение увидел конкурента. Или того, кто беспощадно сшибёт с небес. Шестое чувство не обмануло. Забираться на вершину вновь было мучительно… изнуряюще тяжело. — А ты всё так же безнадёжен… — бросает скучающим тоном Годжо, отвлекаясь на официантов, что выставляют на стол алкоголь и еду. Знают, чёрт возьми, всё, что нужно подать Сукуне. — Нет, просто напоминаю, что тебе не следует пиздеть всем подряд, как ты дрочишь на себя в зеркале, — вырывает из рук официанта бутылку виски, желая открыть её сам. — Всегда найдётся кто-то лучше. — Разве ты нашёл кого-то лучше меня? — О, ваше величество, определённо. Его любимое противоречие. Каждый раз обесценивает важность Сатору для себя, но на деле — зачем-то доказывает обратное. Даже несмотря на то, что действительно встретил кого-то лучше. Поэтому его и ненавидит — Сукуна посмел посмотреть таким же взглядом, каким всё время одаривал Сатору, на другого. — Тогда зачем ты снова платишь за моё внимание? — Самоутверждаюсь. Представляешь, я могу тебя купить. Всего тебя, Сатору. Мне даже платить за это не надо. Но я примерный клиент. Элита. Так ты сказал? Озлобленная улыбка в ответ являет согласие: Сукуна единственный, у кого есть такие привилегии. Дело не в деньгах — в том, что этот самодовольный мерзавец доводит до абсурда искуснее других, борется за расположение, не прикладывая никаких усилий. Ему тоже просто достаточно быть, чтобы у Годжо сносило от него башню. Но нет, нет. Нельзя снова видеть в нём конкурента. Он не ровня. Никто не ровня самому Сатору Годжо. — Я сказал, что ты невоспитанный, — ухмыляется парень, наблюдая, как Рёмен разливает виски. — Зато ты интеллигенция, ёпт, — фыркает Сукуна, протягивая ему стакан. — Пейте, ваше величество. — Я не пью, — отнекивается Годжо, напрягаясь: вряд ли его услышат и в этот раз. — Давай вот без твоих выебонов. Пьёшь. Делай всё, чтобы я ушёл довольным. — Мне достаточно просто посидеть рядом, пока ты напиваешься, чтобы ты ушёл довольным. — Да нихуя. Какая поразительная бескомпромиссность! Годжо морщит от злости нос, чувствуя себя так безнадёжно, словно срывается с каната в ров с острыми кольями. Из Сукуны крайне хуёвый страховщик: по его вине цепляется за всё что угодно, лишь бы не запоминаться в истории как самое большое ничтожество. С достоинством надо принимать чьё-то несовершенство. С дос-то-инст-вом. Во всяком случае, напиться вместе с ним не кажется такой уж плохой идеей. Если быстро накидаться, станет совсем всё равно на того, кого Сукуна посчитал куда более заслуживающим восхищения. Или получится выбить из него признание, что с Годжо на самом деле никто не сравнится; что всё это большой обман — существование человека, который в чужом сознании превзошёл самого Бога. — За меня, — дразнится Сатору, едва-едва поднося к губам мерзкую жидкость. Слизывает с них капли, не подавая вида, что виски по ощущениям как будто разъедает язык. Всё-таки не его это — спутанное сознание и циркулирующий по крови яд. Его тело — храм. Табу на получение сомнительного удовольствия. — Как скажете, ваше величество, — скалится Сукуна, не сводя с Годжо глаз. Любого другого этот взгляд смутил бы. Любой другой не выдержал бы его и весь вечер избегал смотреть на Сукуну: можно навсегда потеряться в этом медовом, отливающем красным, блеске. Годжо, однако, это настолько не впечатляет. Ничего особенного в самоуверенности Рёмена нет. Совсем ничего. По непонятной причине от него оторваться не может.  Быть может, дело в татуировках? Какому безумцу придёт в голову так уродовать себя? Ах да, ответ очевиден: Двуликий Король способен на всё. Буквально. Отсутствие у него тормозов приводит к сумасшествию. Иначе не объяснить, почему каждый теряет здравомыслие после встречи с ним.  Принципы рушатся. Не спать с клиентами — один из пострадавших, растоптанный, размазанный по асфальту, как грязь, через которую пробираются в дождливую погоду. Сукуна первый, кого удостоил чести вдалбливаться в себя, пока ни одного живого места не останется. Тело помнит желание обладать, которым он делился касаниями. Помнит боль от его укусов.  Повторяет эту дрожь от предвкушения чего-то более рискового, чем безобидное распитие виски под молчание — им никогда не находилось, о чём поговорить, — и сейчас.  Годжо вообще-то ждал Сукуну. Знал, что в этот вечер пожертвует собственным достоинством ради его унижения: между ними всегда на одну встречу больше.  — Пей, — слышится над ухом, ощущается горячим дыханием на шее.  Сукуна касается пальцев Сатору, коими он обхватывает стакан. Берёт контроль над движениями, поднося его руку ко рту. Уважения в этом жесте со спичечный коробок, забитый личинками, — нисколько. Ему плевать на чужие границы и нелюбовь к саморазрушению.  Это тоже входит в то наизусть, которое Годжо о нём знает. Сопротивляться бессмысленно. Рёмен всегда его побеждает, изматывая до вертолётов, сорванного голоса и стёртых коленей. Никакой пощады.  — Желаю тебе смерти, — шипит Сатору сквозь стиснутые зубы. Сукуна влил эту отраву в горло до последней капли.  — Запоздал с тостом, — ухмыляется Рёмен, снова наполняя стаканы, — такое желают до того, как выпьют.  — О, уверен, люди вызывают к твоей Смерти чаще, чем молятся Богу.  — Пей.  Сукуна меняется в лице, демонстрируя раздражение с четвертью наслаждения безотказностью Годжо. Не даёт желудку остыть, прежде чем обжечь пищевод новым глотком, зато запускает процесс разложения мозга.  Сознание отслаивается по частям. Своеобразный заусенец, за который, если потянуть, можно поранить сердце. Годжо казалось, что у него его нет. В том понимании, в каком люди всё время пытаются стать в его жизни кем-то значимым.  Вернее, ни для кого, кроме себя, в собственном сердце места нет. Сражён наповал собой же, своим совершенством, и не нужен никто. Или никто — всё-таки нужен. Такое, как Сукуна, ничтожество. Зверёк, которого требуется выгуливать по пустому пространству мыслей и иногда без поводка. Какая разница, если вернётся. Натворит делов в голове и снова начнёт копать под сердцем, требуя впустить. Просто так. Просто потому, что верный, как собака, своему человеку. А свой Годжо по одной банальной причине — Сукуна такой же.  Грёбаный Король, подчинивший Бога. Поставивший его на колени в вычищенной до блеска уборной.  Одни из плюсов трезвости — можно сыграть отвращение и прикинуться жертвой, которую насильно затащили в туалет; перебрать сотню поводов ненавидеть Сукуну, чтобы не выдать возбуждение; держаться, чтобы не дрочить себе, пока его член толкается глубоко в горло с хлюпающим звуком.  Годжо пьян. Годжо не в себе настолько, что в попытке не свалиться в безумие окончательно впивается в бёдра Сукуны до вмятин от ногтей. Оставляет на коже царапины — красные следы, которые с каждой новой слезой, стекающей с подбородка вместе со слюнями, множатся, превращаясь в увечья. Выглядят, как усердный труд возобновить стёртый рисунок по въевшемуся в бумагу контуру. Сатору дерёт старые раны. Выжигает, словно клеймо, напоминания о прошлой ночи.  Жаль, старается причинить боль напрасно. Сукуне такое нравится. И чем больше царапин Годжо оставляет на его теле, тем сильнее он сжимает ему волосы на затылке.  Затёкшие ноги начинают неметь. Скулы сводит до искр перед глазами. И терпеть становится совсем никак: давиться членом Сукуны так долго в планы не входило.  Хочется кончить от того, как он вдалбливается в задницу, а не пихается жадно в глотку.  — Видели бы вы сейчас себя, ваше высочество, — с блядской ухмылкой проговаривает Рёмен, толкнувшись в его горло особенно глубоко.  Задерживается так на несколько секунд, пока Годжо совсем не зайдётся кашлем, и отстраняется, наслаждаясь затуманенным взглядом. Померкнувший голубой цвета неба в момент затмения блестит азартом, переливается ненавистью с наслаждением — на контрасте. Поистине — зрелище, достойное всех материальных благ.  — Выеби меня, — вытираясь рукавом рубашки, требует Годжо. Поднимается на трясущихся ногах, прижимаясь спиной к холодной стене, что сзади.  — Какое же грязное слово сорвалось с вашего бархатного языка, — переигрывает Сукуна, грубо дёргая Сатору на себя. Никаких мимолётных объятий — небрежное подталкивание к раковине и саднящие болью следы от ладоней на ягодицах.  Годжо впивается в край, выгибаясь в спине, когда чужие пальцы его растягивают. Не больно: к встрече подготовился основательно. К той, что чаще на одну. На сто — в сумме. Или больше, если времени дать немного власти и рассмотреть промежутки… Нет, здесь целая жизнь, разделившаяся на до и после, а той, что посередине — никогда не было. Выпала куда-то, как купюра, смятая в кармане ветровки, в переломный момент. И неизвестно: нашли её в будущем или в прошлом.  Ни там, ни там Годжо себя без Сукуны не видит. Как не видит и настоящего вместе с ним, выцепляя его взгляд в отражении испачканного помадой зеркала — не доглядели уборщики.  «Видел бы я сейчас себя… — проносится в мыслях насмешливым не-своим-голосом, ласково-язвительной интонацией. — Я вижу, и что? Что дальше?»  А дальше — перед глазами темно. Всего на мгновение, которое Сукуна щедро дарит, чтобы Годжо мог привыкнуть к распирающему чувству внутри. После — желание поднять голову сменяет отчаянная попытка устоять на ногах. И никакой ненужной нежности. В этом бездумном вдалбливании — полное наслаждение. Признание, что с Годжо никто не сравнится.  Он Бог, подчинивший Короля.