Тянущийся лилией за солнцем

Чёрный асфальт полоскает дождь. Люди спрятались под козырьки и крыши, не желая промокнуть под столбом капель холодной дождевой воды. Кто-то даже успел добежать до своего дома, а кто-то и вовсе, оттуда и не высовывался, предпочитая сегодня дольше поспать, или может, счёл должным отдать себя какому-либо делу, пренебрегая возможности выхода за пределы каменного короба дома. Детям строго-настрого больно скучные взрослые запретили прыгать, и что греха таить, полоскаться в лужах, объясняя это сильным ливнем, неблагоприятными погодными условиями для этого. “Подскользнёшься - упадёшь и разобьёшь себе что-то” “Промокнешь, заболеешь, а мне потом лечи тебя и твои сопли” “Сегодня будет страшная гроза, нужно сидеть дома и обязательно зашторить все окна в каждой комнате, иначе жди беды” Скука смертная. Благодаря этому, или всеобщей сплочённости жителей городка, за пределами этих самых спасительных крыш и окон никого не наблюдалось в данный момент. А нет, нашёлся козырь в промокшем рукаве. Через всю улицу, вдоль плотно сидевших друг напротив друга домов пробегал юноша, некультурно мешая мнимому свиданию серых холодных зданий, в народе считавшихся неодушевлёнными. Так ли они искусственны, если у них целое свидание? Владелец уличного кафе «Люцерна» Аруэ показательно помотал головой цокнув, пока девушки в пышных платьях и миниатюрных шляпках взвизгнули от пролетевшей волны брызг в их сторону от неаккуратных чужих ног. Но о какой такой “аккуратности” может идти речь, когда человек так несётся? Правильно, ни о какой, потому быстро прокричав себе за спину: “Прошу прощения дамы!”, Лини продолжил нестись словно беспокойный морской ветер у берега, зачёрпывая в собственные приталенные чулки всё больше и больше воды. О, он был достаточно неспокоен. Можно сказать даже, максимально взвинчен. Ноги достаточно уже сводило судорогой от продолжительного бега и противной прилипшей холодной жабой ткани, которая кажется впитала в себя максимум возможной влаги, утяжеляя итак непростую задачу физической массой. Деваться было некуда, сумасшедший дождь лил с самого утра. Наверное нужно было отыскать Фремине, и умолить его пропеть ту песенку про Гидро Дракона, заплатив за это недельной, хотя нет, годовой уборкой по дому, но хотя бы в моменте было бы легче. О будущем думаем в этом самом будущем, ни раньше, ни позже. Причина его безбашенного бега? Что-ж, есть интересный смысл тому. Цветок. Да-да, именно цветок. Лилия, если быть точнее. Её тайное послание, преподносимое в нежно-розовом бутоне и мягких лепестках. Сегодня он отправляется. Собирает рюкзак с вещами, набрал возможно по пути пузырины в дорогу. Обул высокие сапоги, накинул лёгкий плащ поверх рубахи. Сегодня прохладно, Лини волнуется и надеется, что предположение о верхнем правильное. Разбудил попутчицу, позавтракал. Может быть это были сырники с кремом, или панкейки в сиропе из мякоти закатников. Кто знает. Собрал волосы в косу, не давая золотистым прядям станцевать прощальный вальс, кружась дуэтом с ветром. Такой лицемерный. Нет, совсем же не так. Для всех добрый, непоколебимый и великий, для него же одного в душевной тайне: чистейший, нежный и крепкий. Как подсолнух. Точно как он: высокий духом, путешествующий из стороны в сторону, совсем не страшащийся сломать толстый стебель. Следующий за солнцем. Был ли он сам солнцем? Он верно считает так. Много кто считает именно таким образом. Лини думает, называть того обыкновенно маленькой звёздочкой - кощунство. Итэр более, чем звезда. Солнце - оно и есть звезда, но величественнее во много дюймов раз. Под стать образу путешественника. И он должен успеть подарить эту временем мятую розовую лилию ему, признавшись в чувствах. Чего бы этого не стоило. Тогда, лилия… Что может она сказать ему, самому Земному светилу? Спасибо? А этого будет более чем достаточно? Нет. Иллюзионист видел намного больше, чувствовал сильнее. Речь про него? Он что-то видел? Ощущал? О нет-нет. Благодарит публику на каждом выступлении, ярко улыбаясь прямо в прожекторы у потолков, белизной зубов показывая свою воодушевлённость. Правду никогда не говорит, а она в здесь и ни к чему. Потому что всё ложь, ни капли искренности. Он не в силах любить тысячи и миллионы лиц и глаз, аур и чувств, людей в принципе. А его полюбил. Причём нежно так, невинно. В противовес себе же, пугаясь честно. Хотел сказать об этом раньше - забыл. Забыл как разговаривать в принципе. Испугался новых чувств. А есть ли ему право такое, говорить что любит? Но на сцене повторяет из раза в раз же, не забывая ни в коем про улыбки и искры глаз. А была ли та его любовь настоящей? Он не знает. Не ведает, ведь всё его нутро - комок лжи и противоречий. Произнося слова любви, как строки заученного наспех стиха ради конфет в предновогодний час, никогда наверное не сможет доказать ни себе, ни окружающим, что искренне чувствует и ощущает, потому что сам запутался. Тогда как он может объяснить? Как ему самому себе помочь? Что сделать? Сказать: “Я люблю”? Одарить записками и вспышками конфетти? Воссоздать и осыпать букетами благоухающих цветов? Он не знал, запутался, и чуть не плача нёсся с тонкой лилией в руке. Не успевает, совсем не успевает. Опаздывает, так некрасиво и сильно, что глаза от солоноватых слёз начинало щипать. “Великий путешественник уезжает сегодня на рассвете, ты не знал?” Не знал, потому-то в данную секунду бежал со всех ног, стараясь успеть. Он ему не сказал об этом. А должен был? Даже хуже того - не обязан. Их отношения натянулись тонкой леской провода у горла обоих, и связывали их лишь общие проблемы и обстоятельства. “Я тебе верю, не держу на тебя зла” - а достаточно ли того? Проблем вроде бы и нет, но и общения как такового тоже. “Мы поможем тебе, а ты нам, во имя безопасности страны нашей!” Но Лини этого было недостаточно. Не хватало одних лишь связей обязанностей, их он ест столовыми ложками. Он хотел чувств: таких нежных, приятных, искренних. А остановился лишь на договоре о сотрудничестве на листе бездушно пожелтевшей бумаге. Не смешно ли? Со стороны ситуация да, ещё как комична, но сердцу надоело изнывать, а перьям белоснежной подушки впитывать влагу слёз каждую ночь. «Подойди, скажи, признайся!» - не может. Не в силах, не имеет права. Кто он такой? Знаменитый в Кур-де-Фонтейне иллюзионист, маг фокусов и знаток волшебства? Тогда почему по “счастливой случайности” волшебным образом и пёстрым голубем не смог признаться в затапливаемой собственный корабль души любви? Наверное, потому что не все чудеса посильны людям в лакированном цилиндре. “Только бы успеть, только бы не опоздать!”, - несётся в голове вместе в режущим кожу щёк ветром. Дождь усилился, не в духе глядеть на такое жалкое представление, пытаясь смыть этот грим недоразумения с земли. Но этим недоразумением был Лини, и живым человеком, до каких-то пор, себя всё же считал. Добегая до причала порта Ромарина, сбивается с ног сам, почти падает коленями на плитки, сбивает с ног жандармов. За что слышишь в спину недовольные возгласы и тяжёлые шаги за собой. - Куда несёшься, угорелый? Руку крепкой хваткой окольцовывают. - Пустите, пожалуйста! Я могу не успеть!, - кричит, не соответствуя правилам приличия вырываясь из чужих оков. - Ну уж нет, молодой человек. Мы пойдём сейчас в участок, где Вы, в мельчайших подробностях, разъясните своё неподобающее хорошему законопослушному гражданину поведение. - Прошу, мне это важно! - Важнее закона - только предписанный Архонтом закон, - не унимался мужчина, ведя преспокойно юношу под руки. Толку Лини упираться сейчас не видел, спустя уже несколько попыток вырваться и сбежать, потому просто повис в цепких руках, уже совсем не стесняясь собственных эмоций. На языке они отдавали горечью, кислотой в желудке, и кипящими слезами на лице. Стало страшно сейчас почему-то. Скорее даже жутко, теряет что-то… Эмоции скрывал хлещущий по коже дождь и растрепавшаяся чёлка, чувства же болели морской солью и грозой души. - Что у вас тут происходит? Маленькая мелюзина в форме стояла рядом, появившись будто просто из под недр земли, как аранары из той сумерской сказки с полки местного магазинчика, недавно был завоз, смотрела, расставив со смешной серьёзностью лапки на талии. - Веду молодого человека в участок, Госпожа. - Он совершил преступление? - Чуть не сбил жандарма на посту. Заглядывая ещё выше собственной рабочей фуражки, та внимала каждый элемент, считывая эмоции с чужого лица. Иллюзионист рыдал тихо, но видимо, просто сейчас накреняясь к земле, туда, куда желал сейчас провалиться и больше никогда не выбраться наружу. - Красивый цветок, что это?, - спросила малышка, заглядывая наклонившись в лицо парня. Лини приподнял глаза, являя свету фиолетовые радужки. Мелюзины не глупые, мелюзины видят насквозь. Люди - чаши разноцветных душ. - Лилия, розовая лилия, - проговорил привычным уже тоном и голосом юноша, стоически не захлёбываясь. Он всё равно уже давно опоздал. Не успел, так посмел. Жалкий. А лицо терять теперь было во вред себе и родным. - Лилия… Красивое название, для цветка. Словно что-то льётся из него, как эмоции, - ответила она. - Отпусти его, - сменилась она в тоне и выпрямляясь в спине, строго отдавая команды. - Отпустить?, - не понимал жандарм. - Именно, отпусти его руки. Запястья Лини вновь лизнул прохладный воздух, кожа покрасневшими пятнами недовольно морщилась, явно будучи в разногласии с ситуацией, неприятно же. Ах, как же было неприятно и больно. Лилия… Красивый цветок. Нежный, местами крошечно интимный, чистый и свежий. Мятый и сломанный от рук неопытного иллюзиониста. Неопытного в проявлении чувств и желаний. Слабый, не сумевший в такой серьёзный момент своей жизни вырваться, добежать и сказать, показать. Да хоть на колени встать, только бы объяснить. Потому что колебался, потому что всё ещё отрицал и боялся. Слабый, слабый Лини. Лжец и обманщик, гореть таким в аду, самым ярким пламенем.

***

Тёмный вечер, солёное плещущееся из берегов море, разбушевавшийся ветер. Невинная и чистая нежно-розовая лилия в объятиях тонкой вазы из хрусталя, тихо танцующая вальс с познакомившимся партнёром, в покинувшем на ночь всё живое кабинете жандарма-мелюзины. Она не смогла оставить бедное брошенное растение гнить в пыли мокрого асфальта, она спасла. Она смогла. Мокрые перья белоснежной подушки, впитавшиеся в себя море солёных слёз припухших глаз Великого иллюзиониста, что беспокойно сейчас спал, продолжая всхлипывать и натурально так подвывать во сне, даже после нескольких чашек горячего чая и аккуратных поглаживаний родной сестры. И гнущийся у фальшборта Итэр, смотрит вдаль, так и не дождавшийся увидеть Лини на прощание, сознавшийся с собой в неразделённых чувствах, которые скорее желал вырвать из клокочущего болью сердца, тихо роняя капли сверкающих слёз в пучину чёрного моря в ночи. “Давай подождём ещё немного, Паймон?” “Может останемся на вечер тут? Я хочу увидеть кое-кого, я надеюсь что он придёт, я верю в это” Так ли легко разбить хрусталь веры и надежды, собственноручно бросая тонкое и нежное, осознавая, что не дождался, был брошен, и никогда уже не узнаешь правды? А им обоим всего лишь нужно было быть смелее. Не сомневаться в важнейшем - в любви друг к другу. Они не смогли, потеряли навеки. Увы. И будет дождь омывать тротуары и моря, а они так никогда и не узнают правды.