Сновидец

Гор цепким взором наблюдал за подопечной буйного Сета. В этом новом, уже не нуждающемся в правлении Эннеады мире, настала эпоха расцвета, некогда слабого как дитя человечества. Власть божественного люди сменили на практичную мудрость научного, а ранее влиятельные храмы, где проходили торжественные церемонии восхваления Богов, стали обителью пыли и вместилищем истории. Музеи, теперь их называли так, упрятали в бездну Дyата всё, что было раньше причастно к божественному правлению и что с таким рвением раскапывала ныне не подвластная смерти дева. В попытках окончить свой путь самостоятельно, шезму не раз пыталась свести счёты с жизнью: человеческими методами, божественными, всё кончалось одинаково. Конечности срастались, горячая кровь вновь пульсировала в венах, румянец снова заливал мягкие щёки. Жестокое благословение Бога погребальных ритуалов - стало тем незыблемым что оставалось с Эвтидой рядом на долгие века, став блёклой тенью в некогда сияющем взгляде, покорившего в своё время сурового эпистата, соперничающего с ней за внимание учителя некроманта, души чьей светлее ещё ни разу не довелось увидеть шезмy и таящего немало секретов лекаря с самыми пронзительными глазами.       Лето Пеллы всегда было комфортным, за что Левий очень любил свою родину. Но даже прохладный Зефир, заглянувший в приоткрытое окно, не помог остудить разгорячённое сновидением тело. Почти половину года мужчина чувствует сладкий запах яблока и мягкий цитрyсовый аромат, в котором после узнаёт леденящие оттенки Асфоделя. Сначала он чувствовал только запахи, неделями позже он уже мог уцепить оттенки лазури и мягкий отлив оливковой кожи спины, по которой тёмными маслянистыми волнами рассыпались длинные локоны цвета угля. Ливий в окружении бесформенных, пахнущих гнилью теней только и мог, что тянуть к ней руки и смотреть, смотреть, как песок под босыми ступнями взлетает, чтобы быть подхваченным самумом и смешаться, стать маленькой частью Дюн Красной, несущей погибель земли. В иной раз он видит, как дева бежит в ночи и толпа гневно кричит ей в след, огонь их факелов ревёт в их руках не так яростно, как их гнев. Он гонит её прочь, сопровождая путь размазанными кляксами слёз, темнеющих на почти чёрном после заката песке. В попытках ухватить нить идущую через череду связанных явным сюжетом снов, Ливий завёл дневник сновидений, куда первым делом после того, как открывает глаза, зачастую ещё до того, как Аполлон седлает свою колесницу, записывает каждую деталь, что узнает. Новая тетрадь, которую лекарь купил на барахолке в самом бедном районе сияющей Пеллы, в общем-то ему не была нужна, но глядя на продающего канцелярию неухоженного и тощего мальца, решил что тёмная толстая тетрадка с мрачной и потёртой символикой мойр выглядит весьма симпатично. В ней не хватало на ощупь около десятка листов, но он послушно отдал в цепкие руки пару монет и сунул её за пазуху. Бродя по извилистым улицам древнего города, Ливий никак не ожидал, что теперь она будет хранить в себе запутанный клубок сновидений, насланные никем иным, как Морфеем. И сейчас, когда стрелка часов едва перевалила за пять, Пеллийский уже сгорбился над тетрадью, больше четверти листов которой уже были исписаны витиеватыми почеркушками. За всё это время он узнал, что девушку из сновидений звали Эвтида, её друзей - Рэймсс и Дия. Они были учениками выглядящего весьма статно мужчины с ястребиными и хищными, тёмно-золотыми глазами, подведёнными сурьмой. Его имя перекатывалось сначала на языке, а потом на губах, как тигриное рычание - Реммао. В одном из сновидений Ливий видел, как он нависает над Эвтидой грозной тенью, почти шипит о том, что они с ума посходили, раз так бездумно шарятся по деревушке под носом эпистата, и как он смягчается как масло на солнце, стоит девушке положить аккуратную ладонь поверх его запястья. Она доверчиво, как щенок, вглядывается в его глаза и обещает:« Реммао, мы не попадёмся. Я уберегу и себя, и Рэйма.» В то утро Ливий проснулся с щемящим и давящим ощущением в груди, не совсем понимая, тайным свидетелем чего он стал.       Всех их объединяло одно мрачное, запрещённое по тем временам ремесло - чёрная магия. Прячась размазанными тенями, они крались в ночи, нашёптывая живым тайны умерших, или проникали в сновидения, залечивая раны чувств. Сразу вспомнилась ему и Феоноя, стоило той появиться в одном из видений, как раздражение прокатилось по затылку холодной волной. Вздорная девица фактически взяла Эву в заложники своей тайны. Ливий понимал, что у него нет причин так яростно стискивать зубы при виде незнакомки, но от чего-то раздражение не покидало его, даже когда он вписывал ровные строки в чистые листы. Ощущая, как капля пота скользит по шее вниз, огибает смуглую грудь и живот, а после прячется в прохладном хлопке пижамных брюк, он вздрогнул и оторвался от тетради. Держа ручку в тонких пальцах, задумался о сегодняшнем видении. Оно было особенным. Эти сны, в принципе были особенными, но в этот раз он испытал такую гамму чувств, что до этого не испытывал ранее. Мужчина встал, отложил ручку на аккуратно прибранный стол, где помимо ровных стопок документации в папках, был стакан с ручками, отложенный в сторону ноутбук, а ныне к ним добавилась одиноко лежащая тетрадь. Тяжелой поступью прошёл к окну, отодвинул тонкий тюль в сторону и впустил в лёгкие больше свежего воздуха. — Этого просто не может быть. Ливий сжал кулак, удерживая себя от желания стукнуть им о подоконник, и заметался по спальне, словно раненый. Кинулся было к неприметной двери ванной, но вернулся и плеснул из графина воды в стакан, осушил его наполовину и неопрятно смахивая неосторожные капли с губ ладонью, прошелестел. — Я просто сошёл с ума. Он снова сел за стол, открыл страницу, где был педантично составленный список имён и пометок к ним. 1. Эвтида. Шезму. 2. Рэймсс. Шезму. Партнёр Эвтиды? 3. Дия. Шезму. 4. Реммао. Наставник. (Только ли?) 5. Амен. Охотник. 6. Исман. (Кто?) Изучил его ещё раз и взяв в руки ручку снов, со злорадным удовольствием зачеркнул пометку под второй строчкой и добавил седьмое имя. 7. Ливий из Пеллы. Возлюбленный. На самом деле - это даже звучало как безумие, но то как тянулся Ливий к ускользающему силуэту каждый раз, как горело в его груди, когда Эвтида (не имя - музыка) в сновидениях смотрела не на него, но сквозь. В такие моменты Пеллийский всегда старался узреть кому же послана столь тёплая, не наполненная обычным ехидством улыбка, не ухмылка коими она сопровождала язвительные, но наполненные волнением о её же судьбе речи тёмным вороном нависающим над нею Рэйммса. Так скоро он разворачивался, как только позволяло вязкое марево пространства, почти вопя о том, что он в этом времени лишний, не желанный зритель. Но боролся, напрягался всеми мускулами в попытке двинуть хоть пальцем, понимая, что это не реальность, а лишь сон: сладкое, болезненное сновидение. Любопытство так обуревало его, что он справившись с сопротивлением эфирного мира, что стискивал его, оборачивался и видел лишь смазанный, будто капля краски растеклась в чистой воде, блеклый силуэт. Бодрствуя столь ранним утром, он ощущал как пощипывает его высохшие глаза, как язык присох к небу, а воспаленный мозг лихорадочно ищет. Ищет состыковки в едва различимом образе отражающегося в ярких, почти янтарных глазах девы, в будто заглушенных слоем воды обрывках фраз и тихого шёпота. Перерыв сотни метафорических полочек с воспоминаниями, находит одно. Тот сон был смазанней чем обычно и был в то время, когда облик Эвтиды только начал складываться в цельный пазл. Девушка в тёмной комнате была наедине с мужчиной, чья кожа в тусклом свете свечей отливала бронзой. Сначала Ливию показалось, что они боролись и тот не на шутку испугался, до того как вспомнил что это сон и успокоив сам себя, расслабленно оперся бедром о стол, заваленный ворохом пергамента. В любом случае, он ничем бы не смог помочь. Потому он наблюдал, вглядывался в силуэты скрытые вуалью полумрака и все что видел, как блики танцевали на смуглой девичьей коже. Попытка разглядеть собеседника героини его снов к сожалению не увенчались успехом, но речь была вполне внятной, за некоторыми исключениями, потому он слушал, сосредоточившись на девушке, будто губка впитывал обрывки диалога. Когда после продолжительной возни, послышался хриплый, низкий смех, Ливий и вовсе успокоился. — Ara! Эвтида, ты - тигрица, слезай с меня! — Раздалось хриплое бурчание, а широкая ладонь опустилась на девичью поясницу, мягко сжимая между пальцами алый материал одежд. Это полностью противоречило просьбам отпустить и видимо девушка разделила его скепсис на этот счёт, поскольку склонилась над "поверженным" юношей, а комнату наполнили влажные звуки поцелуев и тихий выдохи на грани стона.        Ливий не был вуайеристом, но как только он собрался с духом выяснить что за человек скрывается за хрупкой спиной девушки, пространство закрутилось, завертелось и выплюнуло его в родную спальню.