Butterflies

      Ромин привык к этим бабочкам. К своей, с почерневшими крыльями, и к чужой — совершенно белой.       Привык, что у всех вокруг зверьки поинтереснее, побольше, иногда даже поопаснее, а у него бабочки.       Вернее, у них.       Кто-то там, кого Ромин никогда не видел, был дарован ему судьбой, и ему ничего не оставалось, кроме как привыкнуть. К красоте и чистой невинности. К беззащитности и прозрачности.       На совершеннолетие, когда каждому открывается своё воплощение, он с ужасом и страхом глядел на хрупкое насекомое, севшее ему на тыльную сторону ладони, отказываясь принимать судьбу и чувствуя, как появляются новые, почти неосязаемые ощущения присутствия. Как будто его собственная жизнь соединяется с чужой.       И не только с ней. Например, он мог определять их приближение, будто слышать, как они взмахивают крыльями, спеша к нему. А потом — обратно.       Иногда Ромину казалось, что бабочки словно дети, просто резвятся, перелетая от одного хозяина к другому, но потом выяснилось, что они неустанно пытались заставить их встретиться.

ஐஐஐ

      Это случилось одним морозным днём, когда наблюдать за Йеджуном и Вонджуном с их снежными барсами надоело и Ромин решил прогуляться. Как далеко ему предстояло зайти не знал даже он сам.       Парень просто шёл, пока не увидел сливающуюся с окрестностями, но всё равно слишком заметную для него чернокрылую бабочку. Она медленно подлетела к нему, привычно кружа и меняя высоту, и тогда Ромин понял, что её никто не сопровождает.       Конечно, они не всегда находились рядом друг с другом, но посреди дня их разлука была подозрительной и неуместной.       Ромин нахмурился и поднял глаза вновь, на усыпанную листьями землю и голые стволы деревьев.       Именно тогда он увидел его. Само воплощение пограничного сезона стояло перед ним, совмещая в себе осень и весну одновременно.

ஐஐஐ

      Конечно, все люди думали о своих соулмейтах, но Ромин и Бэкгёль немного больше. Им так сложно было свыкнуться со своими бабочками, которых они в себе совершенно не видели, что каждый день сводился к тому, чтобы пытаться представить. Как должен выглядеть человек, предначертанный судьбой? Человек, материальный и большой, но подходящий маленькой и невесомой бабочке.       Бэкгёль думал, что во всём рано или поздно случаются сбои, пусть даже в чём-то природном и естественном. А потом встретил Ромина.       Парень с тёмными волосами, но белоснежной одеждой и кожей, словно покрытой тонким слоем инея, был похож на иллюзию. Нереальную. Волшебную.       Если бы зима могла обретать человеческий облик, то несомненно выглядела бы так. Непоколебимо. Завораживающе.       Бэкгёль почувствовал всё сразу, но понял лишь тогда, когда его бабочка поспешила к незнакомцу. Когда снежный принц поднял руку так плавно и осторожно, и когда насекомые уселись на его пальцах так неподвижно и красиво.

ஐஐஐ

      Ранняя осень или поздняя весна. Ромин не мог определиться, каким именно теплом веяло от парня с цветочным венком на голове, который незаметно сделал несколько шагов в его сторону.       Всего парочку, чтобы рассмотреть поближе и не стоять без дела. Под его ногами зашуршала сухая листва и эхо разнеслось по округе, разбавляя общую тишину.       Между ними осталась пара метров, когда Бэкгёль остановился, и Ромин задержал дыхание на случай, если это всё мираж, способный разрушиться от лишнего вздоха.       Он совсем не заметил, как ноги понесли его вперёд, вводя в зону досягаемости.       На его пальцах неподвижно сидели бабочки, и он, словно желая устроить финальную проверку, поднял руку. Аккуратно, чтобы не спугнуть насекомых и парня напротив, к нежным цветам, сплетённым вместе. Хрупкие создания тут же зашевелились, совершая краткий перелёт и обосновываясь на причудливом головном уборе, а Ромин задержал дыхание вновь.       Красиво.       Медленно опустил взгляд и понял, что поспешил с выводами. Ведь красиво было тут. В глубоких карих глазах. В мягких чертах лица. В чём-то невесомом, но безумно родном и комфортном.       Они даже незнакомы, но почему-то жизнь больше не кажется такой одинокой и жестокой. Почему-то теперь она захватывающая и удивительная.       В перспективе.       Где Ромин не видит эту осеннюю весну в последний раз. Где он касается его также осторожно, как бабочек — теперь кажется, словно они готовили его ко встрече с настоящей хрупкостью. Где он слышит его голос и влюбляется.

ஐஐஐ

      Бэкгёль не был похож на бабочку. Он ярко улыбался и громко хохотал, неуклюжестью отличаясь и собирая синяки на своём теле как коллекцию рисунков. Он делал Ромину комплименты ежедневно и ежеминутно, потому что на самом деле не делал ему комплиментов, а просто говорил то, что думает. Он краснел невероятно мило каждый раз, когда бабочка чужая на нос садилась и улетала, чтобы Ромин мог теперь там свой поцелуй оставить.       Ромин не был похож на бабочку. Он закатывал глаза на глупые выходки людей, говорил всегда прямо и смело, а потом заставлял всех смеяться уже своими глупыми выходками. Он обладал выразительными чертами лица, которые всегда смягчались рядом с Бэкгёлем. Он смотрел на него самозабвенно и восхищённо, как не смотрел ни на кого прежде. Он смущался каждый раз, когда на него смотрели также, подушечками пальцев рисуя линии на щеках, лбу, подбородке. Было щекотно и приятно, но смеялся в такие моменты почему-то только Бэкгёль. Ромин же старался поймать каждое ощущение и запомнить каждую деталь лица напротив, на случай, если однажды он научится живописи и его попросят изобразить осень.       Они не были хрупкими и не казались друг другу таковыми. Они были совершенно не такими, как представляли все мгновения до встречи. Но теперь всё встало на свои места.       Бабочки никогда не имели в себе подсказки или намёка на внешний вид или характер соулмейта. Они были воплощением его любви.