Сияла ночь

      Когда мир уходит из-под ног, сначала не замечаешь. Кажется, что все как и раньше, просто на тон белее, на ноту ниже и немного кислее, если измерять в малиновом варенье. Это как мокрые носки зимой или снег, попавший за шиворот и медленно растаявший. Всего этого и не заметишь, пока не придешь домой, не стянешь шапку, затасканные ботинки со сбитыми пятками и куртку, которая отчего-то уже не такая синяя как раньше.       И вот ты один. Посередине своей детской комнаты, залитой лунным светом, где еще два года назад думал о мультиках, месяц назад — о возвращении брата, а вчера — о первом поцелуе. Стаскиваешь пропахший асфальтной кровью свитер, стягиваешь штаны, не замечая выпавший из кармана листок, и садишься на постель — да плевать, что скажет папа! Слова имеют значение в мире, где есть правила, а здесь их не осталось.       — Что, прям ни одного? Не верю!       — Впервые слышу! — Марат поправил рукав рубашки и потянулся за компотом.       — Ну ты даешь! Это же Фет. Его все знают!       Айгуль смотрела серьезно, но Марат знал, что через секунду она не выдержит и улыбнется. Конечно, он не читал Фета и, конечно, она знала. Да и Пушкина он тоже не часто-то читал.       — Ну Фет ни Фет, а пацанам вот эти стишочки на что? Это ж не Шатунов, под них не потанцуешь, не побегаешь там. Ты вот скажи, что лучше: Шатунов или этот твой Фет?       Айгуль пожала плечами.       — Не знаю. Стихи это же как музыка. Вот хотя бы «Сияла ночь». Там ведь о любви.       Щёлк — из портфеля появился тетрадный листок и вот на нем карандашом одна за другой нацарапались фетовские строки. Айгуль наскоро провела ладонью по клеткам на бумаге, будто заверяя, что это ее.       — Вот, держи. Это мое любимое.       Мокрые носки в полутьме касаются свернутого тетрадного листка. Казалось бы, под ногами целый мир, уменьшенный в миллионы или миллиарды или во что там еще можно уменьшить и замененный на вымокшую бумагу. Холодные руки, будто по клавишам, пробегаются по поцелованным словам.       — Обнять и плакать над тобой…