never been good at goodbyes

В течение нескольких недель Асоку преследовал один и тот же сон — один и тот же кошмар, если быть до конца честной. Все начиналось достаточно невинно: она оказывалась глубоко в Зале тысячи фонтанов. На затерянном лугу. Рядом с ним текла река — туда, куда знала лишь Сила. Свет ярко освещал поляну, и Асока чувствовала себя умиротворенной, пока лежала среди цветов, нежась в свете, в котором ей никогда не разрешалось купаться в прежние дни. Травинки щекотали кожу — на ней было меньше одежды, чем обычно. Обычно, привыкнув к местности, она понимала, что в ней была некая странность. Вокруг отсутствовала фауна, которая соответствовала бы флоре. Ни птиц, пролетающих над головой, ни сверчков, ни кваканья лягушек или жаб, ни рыбы, плавающей в реке — ничего. Кроме нее самой. Именно в такие моменты все менялось. Небо темнело, жизнь вокруг, казалось, лишалась своей энергии, обмякнув и рассыпавшись, а чистая голубая вода реки превращалась в расширяющуюся лужу черных чернил, пребывающую к берегу. В эти моменты Асока начинала бежать, недостаточно быстро в отличие от её привычного темпа, каким бы ни был крутой спуск. Ее сердцебиение отдавалось в ушах, громкое и быстрое, как у колибри. Тьма поглотит и заберет её, если настигнет, поэтому она должна сбежать от неё. И все же ей никогда не удавалось это — тьма в каждом сне цеплялась за нее, проникала внутрь через каждую щель, каждую пору. Все, что она могла видеть, — лишь черное море, бесконечная бездна вокруг и внутри нее. Это отравляло ее, душило, ослепляло, оскверняло. Тьма гасила свет, заменяя его тенями. Асока никогда не обжигалась, но верила, что это именно то чувство: всепоглощающее, разъедающее саму ее суть. И как раз тогда, когда казалось, что над ней нависала смерть, Асока просыпалась с колотящимся сердцем и взволнованной душой. Сегодняшний вечер ничем не отличался. Она позволит этому случиться, как обычно, но на этот раз не сбежит. Что было бы, если бы она просто приняла это? Было бы интересно узнать, ведь она так долго мечтала об этом. Прекратятся ли сны или напротив ухудшаться? В любом случае, она устала позволять старому сценарию повторяться из сна в сон. Не самое приятное ощущение быть настолько подавленной и разбитой. И вот, когда небо потемнело и река начала подкрадываться к ней, становясь вновь черной, она терпеливо ждала, когда тьма придет к ней. Тьма подкралась к ней, и Асока позволила всему случиться. Это было странное ощущение — быть поглощенной добровольно. Тьма обожгла ее, но чувство это оказалось теплым, знакомым, и Асока удивилась, почему вообще позволяла себя бежать от него. Она так давно не ощущала таких утешительных объятий. Тьма проникала в ее кожу и даже глубже, и все же Асока все еще могла дышать. Она вздохнула, собираясь открыть глаза, но остановилось, пока не желая просыпаться, даже уверенная, что следующей ночью ей приснится тот же сон Что-то холодное коснулось ее щеки, проведя по отметине в виде крыла, и она открыла глаза, чтобы увидеть, как черные миазмы превратились в знакомую черно-золотую руку, тянущуюся к ней, — рядом с ней сидел Энакин. У нее перехватило дыхание, и она поняла, почему тьма всегда была кошмаром. Она не хотела ни видеть, ни слышать, ни тем более чувствовать его. Чего Асока желала по-настоящему в этот момент, так это проснуться и никогда больше не видеть снов. — Знаешь, то, что ты закрываешь глаза и притворяешься, будто меня здесь нет, еще не значит, что я на самом деле исчез. Она крепче зажмурилась и попыталась погрузиться в Силу, вырваться из этой жестокой иллюзии. Слабый шорох травы, острое ощущение чужого присутствия рядом. — Я всегда считал это место милым, мирным, таким, какими должны были быть джедаи. Зачем она приняла кошмар? Теперь все казалось таким глупым: не бежать и не бороться с тьмой. Она была бойцом по своей сути. Однажды взявшись за меч, она никогда не отпускала его, но надеялась, что будет в безопасности, хотя бы раз, выбрав мир в своих грезах. Какая глупость. В конце концов Асока никогда не знала покоя. Она вздохнула, перевернулась и, открыв глаза, увидела учителя таким, каким помнила его с последней встречи: волнистые отросшие волосы и нежная улыбка, освещающая его глаза. — Ну привет, Асока. Она бы заплакала, если бы не потратила на него все свои слезы много лет назад. Просто он казался таким настоящим… Это было совсем не похоже на те сны — кошмары, преследовавшие её в страшных снах, о нём, сразу после уничтожения джедаев и расцвета Империи. О, Сила, она так сильно скучала по нему. — Привет, Энакин. — Ее голос дрожал, она чувствовала себя уязвимой и глупой, разговаривая с плодом своего воображения — с призраком учителя, созданным её разумом. — Не думал, что ты когда-нибудь впустишь меня. — На этот раз она не вздрогнула, когда он прикоснулся к ней, вновь проведя дорожку по отметинам на лице. — Ты всегда была из тех, кто сражается, даже когда знаешь, что не сможешь победить — не важно против чего или кого бы ты выступала. Упрямая до глубины души. Но все же я здесь. Сегодня ты не дала мне отпор. Его слова звучали почти обвиняюще. Нахмурившись, она попыталась понять, о чем он говорит. Обычно Энакин из ночных кошмаров винил ее в том, что она бросила его, или в чем-то похуже. Что бы это ни было — Асока не знала. Тем не менее она позволила сну разыграться дальше, и на этот раз даже была правдива. — Я устала, Энакин. Я сражалась всю свою жизнь и больше не хочу бороться. Но кто если не я? И даже если мы победим, что я буду делать тогда? Я стану солдатом, которому больше не нужно воевать. Я бы не смогла найти иного пути, потому что все, что я делала, — это сражалась. Она почувствовала, как к глазам подступают слезы, и тщетно попыталась прогнать их. — О, Шпилька. Ты всегда можешь просто присоединиться ко мне. — Что-то в этом заявлении заставило ее покрыться мурашками, и это было не только потому, что она фактически говорила самой себе умереть голосом учителя, нет, нечто иное… — Что бы это дало? Моя смерть будет напрасной. Я не могу подвести своих людей, пока нет… Я присоединюсь к тебе, когда все закончится, когда Империя падет и от меня больше не будет пользы. Лицо Энакина дернулось, и на мгновение ей показалось, что… Нет, ее разум просто сыграл с ней злую шутку. — А кто твои люди? Она закатила глаза. Это было так похоже на Энакина — ревновать. — Кто же еще, если не повстанцы? — И неужели никому из них нет до тебя дела, раз ты так страдаешь? Она замерла, отвернувшись от его напряженного взгляда. — Дело не в том, что я им безразлична, — объяснила Асока, — просто никто из них… Никто из них… Они просто не… — Не я, — перебил Энакин, переходя к сути проблемы. — Да… Или Рекс, или… ну, ты знаешь. — Она не могла произнести их имена даже сейчас, когда рядом с ней был отголосок памяти об Энакине. Это было слишком больно, ее похороны и слова Бейла, подтверждающие самое страшное о ее мастере. Она тихо призналась: — Я чувствую себя такой одинокой, учитель. Порой я жалею, что не умерла вместе со своими солдатами. На самом деле всем здесь нужна не я, а мои навыки. Здесь нет места для Асоки Тано, лишь для точки опоры. Он заключил ее в объятия, и она почувствовала, что практически тает в его руках. Она заметно вытянулась с тех пор, как была его падаваном; с тех пор, когда видела его в последний раз, но он все равно был выше. Ей было приятно, что ее можно баюкать, обнимать. Когда ее в последний раз кто-то обнимал? Асока не знала. Энакин держал ее так, словно боялся, что она отступит, но она этого не сделала. Она так сильно по нему скучала. Словно течение сна снова вернуло её в те времена, когда она была его падаваном, как будто все было в порядке и они вела другую войну, более легкую, вместе со своей семьей — а они были семьей. Они были на ее стороне. — Ты всегда была нужна мне, Асока. Для тебя всегда найдется место рядом со мной. Просто дотянись до меня, как я дотянулся до тебя. О, как это жестоко. Энакин мертв. — Дотянись до меня, Асока, — потребовал он, усиливая хватку; от его прикосновений на коже расцветают синяки; его голос — одновременно знакомый и чужой. Она покачала головой. — Ты мертв, Энакин. Это нереально, как бы сильно я этого не хотела. Когда я проснусь, я снова буду совсем одна. — Дотянись… — Его голос надломился, зашипел чем-то чисто синтетическим и резким. Она рылась в воспоминаниях, пытаясь вспомнить, где уже слышала его, но ничего не нашла. Он отстранился, широко раскрыв глаза, в которых таилось то, что она видела всего несколько раз. — Асока, прислушайся к своим чувствам. Луг вновь лишился всей жизни, облака закрыли солнце и небо, и Энакин светился, но это был не тот синий цвет, которым, как она знала, светились души, не синий цвет его светового меча, или его глаз, или озер Набу, а кроваво-красный. Тогда ее осенило, все те мелочи, которые были неуместны в обычном сне… — Нет! — Она отпрянула от него. — Это всего лишь сон. Этого… Этого не может быть. Энакин… Нет, монстр в шкуре ее мертвого друга встал и медленно подошел к ней, разочарованно нахмурившись. — Да ладно, Шпилька, не будь такой. — Не называй меня так! Ты не он! Я не… О, Сила… Асока поднялась, пытаясь увеличить расстояние между ними, пытаясь закрепить свои щиты, попыталась вытолкнуть его из своего сознания, но безуспешно. Как он проник внутрь? Как много она ему открыла? Она говорила о Восстании, не так ли? Какой же глупой маленькой тогрутой она была. — Но это так, Асока. То, что она долгое время считала сломанным и мертвым, пробудилось. Связь, которая почти оборвалась в тот ужасный день, — и она достигла… Внезапно она почувствовала, что десятилетние страдания, вина, ненависть, боль и несчастье обрушились на нее, и она упала на колени. О, учитель. О, Энакин. Это было… Он был… Асока рыдала, пережив все это вновь на собственном опыте: смерть Энакина Скайуокера, рождение и возвышение Дарта Вейдера. Перед ней стоял заклятый враг, но он был также ее учителем и другом. Он был человеком, свершавшим злодеяние за злодеянием подле ног императора, но это также был человеком, который поверил ей во время суда и нашел доказательства ее невиновности. Он был лордом ситхов, убившим джедаев, но был и человеком, который научил ее всему, что ей нужно было знать, чтобы выжить. Когда она открыла глаза, перед ней предстал не Энакин, а тот, в кого он превратился — внушающий ужас Дарт Вейдер. Теперь она знала, что под броней скрывался ее сильно обгоревший друг, который едва не скончался от полученных травм на Мустафаре. О, Сила, как же это неправильно. — Здравствуй, Асока, — сказал он с придыханием вокодера, о котором она слышала лишь истории. — Здравствуй, Вейдер. Пауза, а затем: — Я имел в виду то, что сказал, Асока. Она посмотрела на него и ответила: — Я знаю, но я не могу бросить то, что начала. Даже ради тебя… Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Их связь напевала печальную мелодию, которую они разделяли между собой. — Понимаю. А затем он шагнул вперед, похлопал по пространству между ее монтралами, как делал, когда она была его падаваном, и нежно провел тыльной стороной перчатки по левому лекку. — Прощай, Асока. — Прощай, учитель. Пусть нам никогда не придется выступить клинком против клинка. Асока выставила последний щит, а потом он ушел, и она проснулась. Она вытерла мокрое от слез лицо. Ей нужно было рассказать Бейлу новую информацию, и ей нужно было… На самом деле она не знала, что ей нужно делать, сейчас ею руководили желания её подросткового «я». Она всегда оставляла его позади; это был уже третий раз. О, она чувствовала себя ужасным человеком из-за того, что хотела пойти к нему, даже после всего, что он сделал, но под маской все еще был Энакин, и она любила его. Как же она была глупа, если позволяла себе такие чувства, но он признался, — и она чувствовала, это правда, — что он нуждался в ней. Нет. Асока не могла, не тогда, когда в её жизни появилось немного солнца; солнца, которое нужно защитить. И внезапно многое стало понятно о милой дочери Бейла, маленькой девочке со способностями к Силе, такими же, какие были у ее учителя; девочки, лицом так похожей на её давно умершую подругу-сенатора.

***

Но не проще ли было бы победить Императора с помощью Вейдера? Демократии придется просто подождать. Два года спустя их мечи скрестились, и не во сне или в смутных чувствах, вызванных связью, которую суждено было разорвать. В конце боя Асока покинула Малакор, сохранив жизнь, и не одна, а с Вейдером.