Цветочное имя

Мир, в котором он живёт, — мир серый и бессмысленный. Здесь нет цветов, здесь нет многообразия гармоний. Это мир образцового порядка, где каждый пазл картинки неизменно находится на своём месте. Этот мир… грустный мир. В нем нет радости, нет и печали, но есть беспросветная тоска, от которой не сыщешь в целом свете спасения. Говорят, так было не всегда. Когда-то дела обстояли совсем иначе. Солнце, говорят, было тёплым и… жёлтым? (Честно говоря, он не может быть уверенным, что это значит). Однако врут, наверное, или сильно приукрашивают. Сколько он себя помнит, всегда было так: серое небо, слившееся с тучами воедино; унылость домов, сделанных словно из папье-маше… На самом деле, когда Антоний родился всё было не совсем так. Вернее, так да не так. Когда он родился была гроза, и звучали вдалеке отзвуки грома. Это был чрезвычайно ненастный день, но, по правде говоря, все дни тогда были такими — грозовыми. А потом гроза подутихла, растворились молнии во мраке ночи. Настала эпоха серости, продолжающаяся и по сей день. Это утро такое же скучное, как и сотни тысяч утр до него. Ничего плохого, ничего хорошего. Всё как всегда, и в этом тоже есть своего рода трагедия. С минуту Антоний просто лежит на кровати, пялясь в стерильную белизну потолка, столь же бессмысленного, как и любая другая вещь в этом бессмысленном мире. Довольно депрессивные размышления, для кого-то не достигшего даже семнадцатилетнего возраста, скажете вы? Значит, вы не знаете, что такое настоящая депрессия, скажу вам я. Этот день — учебный день, а, следовательно, снова нужно идти в школу, но, само собой, Антоний опять опоздает, ведь сейчас такое время, что вовремя не приходит даже учитель. А вполне вероятно, что он сегодня не пойдёт в школу вообще, потому что… на самом деле, у него есть другие более интересные планы. Храм Молчаливой Богини находится в пяти минутах пешей ходьбы от его дома. Антоний идёт в этом направлении и единственная его ноша— это скрипка в лакированном футляре. Он уже знает, что будет делать. Играть. Говорят, раньше боги слышали наши молитвы. Надо было очень хорошо попросить только, и некоторые из пантеона даже нисходили до помощи простым смертным. А ещё говорят, раньше был известен способ достичь уровня совершенствования, достаточного для того, чтобы вознестись. Да, только вот до наших дней сведения об этом способе не дошли… Молитв Антоний отроду не учил, но вот относительно музыки он искренне мог бы заявить: «Музыка — душа моя!» Потому что в этом сером мире единственным лучиком света для него оставалась и до сих пор остаётся игра на скрипке, заменившая ему взывания к молчаливым божествам. Впрочем, местная богиня никогда не отвечает на молитвы, да и не молится ей больше никто, и не горят свечи в храмах. Взобравшись на парапет, Антоний начинает играть. Всё как обычно. Мимо проходят люди, не обращая на него никакого внимания, колышет порой ветерок ветви дерев, молчит природа серого мира, однако… Через какие-то минуты на него обращает внимание невзрачная девушка, одетая в поношенную бедную одежду. Кажется, и нет в ней ничего, что могло бы как-то привлечь внимание. И всё же что-то в ней есть. Антоний готов уже перестать играть, чтобы окликнуть её, спросить, кто она, не встречались ли они раньше… Но девчушка оказывается шустрее, быстро кинув несколько монет в открытый скрипичный футляр и тут же скрываясь в узеньком переулке… И Антоний не смеет остановиться, не доиграть до конца эту фразу. Однако… почему эта незнакомка кажется ему такой знакомой? *** В сером мире нет радости, однако нельзя сказать, что всё совсем ужасно. Да, здесь не увидишь всех цветов радуги, не услышишь всех самых разных гармоний, однако есть кое-что и хорошее в жизни обычного человека. Конечно, случается такое не то чтобы слишком часто, однако иногда так происходит, что в один прекрасный день ты обнаруживаешь на своём запястье вязь из букв, сплетающихся в имя. Имя твоей родственной души. Не каждому доводится испытать такую радость, однако и счастливчики существуют в этом мире, с госпожой Фортуной на широкой ноге общающиеся. Естественно, Антоний со своей бесконечной «везучестью» даже не рассчитывал в их числе оказаться, но вот он — сидит и разглядывается свою собственную новую татуировку, поражаясь неожиданным жизненным поворотам. «Лили» Прекрасное имя в окружении прекрасных цветов лилии и… и собственно, на этом всё. Что делать с этим дальше — шут его знает. Антоний считал тему родственных душ ерундой, которой обычно забивают головы маленьким детям. Мол, жизнь сера, уныла, но вот есть и что-то хорошее. Почему бы не рассказать мелкому красивую сказку, верно? Однако теперь, обретя своё аналогичное «клеймо», он больше не может сомневаться в том, что в этих сказочках была доля истины. Только вот… Лили. Дело в том, что в его школе не было девочки с таким именем. В его городе не было девочки с таким именем. Он вообще впервые узнал, что существует подобное имя. Так как же ему отыскать эту незнакомку? Может, она вообще скрывается под псевдонимом, а Антоний как дурак форменный будет ходить и искать именно Лили, а не кого-то другого. Но, на самом деле… так ли ему нужно отыскать эту самую родственную душу? К тому же, что означают эти цветы обрамляющие витиеватость букв? Обычно существовало три вида меток: надпись бледная — это значит, что вы ещё не встретились со своей родственной душой; надпись чёрная — значит, случилось закрепление ваших родственных уз; и надпись зачеркнутая — тут всё и без лишних объяснений понятно. Но что же могут означать цветы?.. Совсем уж ерунда тогда выходит. Поэтому Антоний принимает решение слишком не забивать себе голову такими глупостями, возвращаясь к прежнему образу жизни с регулярным прогуливанием школы, скрипичной игрой, сидя на церковном парапете у лестницы, и состоянием депрессивной рефлексии 24/7. *** Спустя дня три это происходит снова. Лёгкая, как дыхание ветра, девушка в неприметной одежде подходит к лакированности открытого скрипичного футляра, кидает несколько монет и вновь исчезает в неизвестном Антонию направлении. И опять он не смеет последовать за ней не доиграв произведение. Когда она приходит в третий раз она больше не кидает монет. Стоит и слушает, пока Антоний не доиграет до конца Вторую Партиту Иоганна Себастьяна Баха. Вот и последние ноты «Чаконы» прозвучали, и они оба стоят и слушают эти последние отзвуки ре-минорных гармоний. — Я прихожу сюда в третий раз, — произносит, наконец, незнакомка после весьма продолжительной паузы. — Но впервые за эти три мои посещения ты сыграл именно эту пьесу. Ты… — Сегодня первый день зимы, — просто отвечает Антоний. — Я подумал, что сегодня Бах будет весьма уместен. С минуту они просто смотрят на друга и кажется, этой битве взглядов конца не будет. В конечном итоге, девушка отводит взгляд в сторону. — Почему? — спрашивает она. — Почему ты решил, что именно Бах будет сегодня уместен? — Просто, — Антоний слегка пожимает плечами. — Просто вдруг подумалось, и всё тут. Они ещё немного молчат, прежде чем незнакомка выдыхает: — Я пойду, пожалуй. Мне нужно идти. До встречи. — Хорошо, — кивает Антоний, в чём-то уподобившись китайскому болванчику. — Хорошо. До встречи. *** Проходят дни, сменяют друг друга, как вереница картинок в монохромном калейдоскопе. Серая серость, и загадочная символика музыки Баха, которую он играет кажды день теперь, надеясь… А на что он, собственно говоря, надеется? Что случится чудо и незнакомая девушка снова придёт к Храму Молчаливой Богини послушать его игру? Ну разве не вздор?.. Так проходит почти что месяц. Ничего не меняется. Даже снег выпадать не спешит — только туманы всё более и более сгущаются в небесной серости. Это воскресное утро… оно такое же, как и сотни тысяч утр до него. Ничем не отличается. А прогулов в школе у него уже так много, что отчисление — лишь вопрос времени. В конечном итоге, останется ли у него что-то ещё, кроме этой старой скрипки, потрепанного футляра, чья лакированность некогда блестела новизной, и Баха, чьи сонаты и партиты уже давно единственные наполняют его мысли? Однако он достаёт скрипку, кладёт инструмент и уже взмахивает смычком, готовый прикоснуться к нежности струн, когда в воздухе возникает ощущение предвкушения чего-то… необычного. Играть или не играть — вот в чем вопрос. Но смычок уже поднят и пальцы наготове. Так есть ли у него выбор?.. И первый аккорд «Чаконы» пронзает зимний воздух своей ре-минорной надломленностью. Он погружается в свою игру, как опускаются на дно бездонного озера, не планируя однажды вновь подняться из этих пучин. Музыка переполняет его, выливаясь в прекрасные созвучия, и, пожалуй, он несколько покривил душой, взявшись утверждать, что в мире мало гармоний, ведь… Ведь их так много, и они такие чудесные! В какой-то момент он настолько отрешается от реальности, что всё остальное просто теряет смысл. И даже начинающийся понемногу снегопад не в силах отвлечь его от упоительного наслаждения игрой произведения, чьи мелодические и гармонические обороты навеки запечатлены в тайниках сердца его. Антоний… он сейчас слишком близок к тому, что называют счастьем. И даже отсутствие родственной души рядом — не помеха. Ветер становится неистовей, а снег уже не изящными снежинками, а целыми хлопьями всё метёт и метёт… А он выкрикивает эти аккорды, надломленно выигрывает каждый пассаж, страдает в каждой ноте, словно погода нынче определяет его настроение. Новоявленную зрительницу он не видит, но чувствует её присутствие каким-то особым чутьем. «Кто ты?! Скажи мне своё имя!» — так и хочет выкрикнуть он. Не выкрикивает — Баха нельзя не доиграть. Он играет. Она слушает. И эта рождественская снежная буря, в эпицентре которой они вдруг оказались… в ней тоже есть что-то сокровенное. Неистовый снегопад, наполненный баховской полифонией. Есть в этом что-то фатальное, однако, что-то… трогающее самые струны души, идущей свою давно потерянную часть. И пламенем объято имя на его запястье… Он оканчивает играть, и в воцарившейся вдруг тишине они оба просто смотрят друг на друга. Солнце близится к закату, и этот серый мир, озарённый его медленно гаснущим белым светом… в нём зарождается что-то новое. Невзрачность девушки напротив словно бы становится насыщенной, разнообразной, цветной… — У тебя рыжие волосы, — произносит неожиданно Антоний. — И зелёные глаза. Она кивает утвердительно. — У тебя… у тебя тоже рыжие волосы, — тихо отвечает девушка. В самом деле? А он и не знал… Закат цвета распустившихся цветов сакуры освещает их лица, пока они снова молчат. — В этот раз… ты играл намного лучше, — нарушает, наконец, тишину эта невольная слушательница. Бледность щёк Антония заливает алая краска: — В самом деле? — Ага. А ты ведь не в последний раз играл? — уточняет она. — Просто… мне очень понравилось. «Слушать» она не произносит будто бы намеренно. — Конечно, не в последний, — пылко возражает Антоний. — Это хорошо, — кивает девушка. — Хорошо, тогда ещё свидимся. И разворачивается, чтобы уйти. — Подожди! — окликает ее вдруг Антоний. — Стой! Скажи… как тебя зовут?.. Она улыбается и отвечает загадочно неопределённо: — Твоё имя несмываемыми чернилами записано в моем сердце. И уходит. По правде, осознание к скрипачу приходит далеко не сразу, да и к миру постепенно возвращается привычная серость — здесь уж не до размышлений, однако… Если заглянуть в отверстие одной из эф его скрипки, присмотреться повнимательней, то можно разглядеть витиеватую вязь красивых букв, обрамлённую скрипичными ключами и прочими завитушками. Буквы складываются в слова, составляющие имя. Антоний уже знает, в чьём сердце навеки записано его имя несмываемыми чернилами.