Незаживающие раны

Стэнли не маленький. Он не плачет, когда ему больно, не кричит, когда от перенапряжения всё тело отказывается слушаться, а сосуды в глазах нещадно лопаются, окрашивая чистый белок в алый цвет. Его не нужно жалеть, дуя на ранку и приговаривая «У собачки боли, у кошечки боли, а у Стэнли не боли», а затем целовать пораненное место, убеждая, что он умница и легко справится с таким неприятным происшествием. С ним не нужно возиться после, ухаживать, обрабатывать место ранения, спрашивать о его самочувствии. Снайдер и сам способен проследить за своим состоянием, предприняв в случае необходимости все нужные меры. Стэнли сильный. И это касается не только его отличной физической подготовки. Чтобы всегда оставаться в ясном сознании, даже в самых опасных ситуациях, требуется железная выдержка и неимоверная сила воли. Ему не нужно сожаление, потому что он привык к боли. Она стала неотъемлемой частью его жизни, чем-то обыденным, тем, что можно просто пережить. Стэнли её не боится. Вот тебе прострелили плечо, закричишь – выдашь своë местонахождение. Даже малейший хрип на поле боя может привести к печальному исходу. Поэтому терпи, зажимай рану, чтобы не потерять сознание из-за потери крови, а потом… Потом уже не важно, нужно только пройти ту самую высшую точку изнеможения, когда кажется, что сознание вот-вот покинет измученное тело. Но все эти факты будто бы ничто для Ксено. Он абсолютно всегда, когда Стэнли возвращался домой с новым боевым ранением, будь то неглубокий порез, маленькая царапинка или сломанная конечность, хмурился, начиная как курица-наседка носиться вокруг раненого. Посадит на диван, осмотрит с головы до ног, молча проведёт ладонью по щеке, заправляя выбившиеся пряди волос за ухо, а потом, ворча о некомпетентности врачей, обработает его рану ещё раз. Ксено не был медиком, но всегда диктовал им свои правила, когда дело касалось Стэнли. Потому что доктора делают всё кое-как. Не с любовью. В такие моменты Снайдеру казалось, что в чужих глазах отражается вся вселенская печаль, щемящая тоска и такая невообразимая боль, которую невозможно передать словами, и ему оставалось только слабо улыбаться в ответ, показывая, что всё не так плохо, как кажется. Стенли корил себя за то, что позволяет Ксено страдать, поэтому не любил беспокоить его по пустякам, сразу же направляясь на обследование, не потому, что считал это нужным, а потому, что так необходимо для того, чтобы один ученый из НАСА оставался спокоен и не смотрел на него своим пронизывающим болью взглядом. В эти дни он писал Уингфилду короткие сообщения о том, что вернется поздно и его не стоит ждать, не хотел показываться ему на глаза в таком виде, но Ксено всё равно дожидался Стэнли, даже если очень уставал, будто бы чувствуя, что что-то не так. Ксено ненавидел работу Снайдера, но ничего с этим поделать не мог: запретить Стэнли рисковать жизнью словно лишить его доступа к кислороду – решение убийственное. Конечно, чисто теоретически, он мог это сделать, и Стэнли бы точно послушал, найдя работу «поспокойнее», однако тогда военный не был бы счастлив. С Ксено под боком может быть и да, но не так полноценно, как могло бы быть с будоражащей его стезёй. Он правда понимал его, был точно таким же. Если запретить Уингфилду заниматься наукой, он быстро завянет, потеряв всякую волю к существованию. Потому что наука – его жизнь, так же, как для Стэнли его бои. Солдат без постоянного риска – не солдат. Поэтому каждый раз Ксено терпеливо обрабатывал раны, не говоря о том, что его сердце разрывается на части, отказываясь нормально функционировать. Лишь грустно смотрел на новое увечье, предполагая, что после заживления останутся кривые шрамы, но они никогда не уродовали Стэнли, а наоборот, будто бы украшали его. А потом обматывал повреждения стерильным бинтом, завязывая бантиком, чтобы лучше держалось, и аккуратно целовал травмированные участки тела. Ксено утверждал, что поцелуи лечат, а Стэнли не был человеком, который станет спорить с учёным: он то точно знает, о чём говорит. Но насколько Снайдер не был бы силён, он был не бессмертен. Тоже мог пораниться, сломаться, умереть, как и все остальные люди. Но он всегда боролся за эту тоненькую ниточку существования. И даже тогда, на поле боя, лёжа в грязи с подорванными на мине ногами, он держался, потому что однажды Ксено запретил ему умирать. Ещё слишком рано уходить из жизни. Стэнли знает, что его ждут, поэтому не имеет права даже думать о летальном исходе. Он не чувствовал конечности, предполагал, что их скорее всего ампутируют, но не сдавался до конца. Пока у него есть место, в которое он может возвращаться, он никогда не отступит и не придаст свои убеждения. Потом Стэнли очнулся в госпитале на больничной койке, сразу же замечая согнутого в три погибели учёного, одна лишь голова которого покоилась на белоснежных простынях, рядом с его бедром. На лице разлилась тёплая улыбка, и он дрожащей рукой потянулся к чужим волосам, взъерошивая их. Ему жаль, что он отнимает его время, которое Ксено мог бы потратить на свои исследования, заставляет его переживать. Но видеть, как он спросонья еле разлепляет глаза, резко выравниваясь и улыбаясь, и смотрит так нежно, но не трогает – боится лишний раз сделать больно. Стэнли мог бы возразить, что всё это чепуха, такая боль по сравнению с недавней всего лишь щекотка, но даже обычные улыбки становились высшим благословением. Благодарностью за то, что он сдержал обещание. Ксено всегда плохо спит после неудачных вылазок Стэнли. Он никогда не признается Снайдеру, что боится потерять его, но слышать под своим боком тихое бормотание Ксено во сне, который твердит: «не уходи», «останься» и, наконец, просто тихое «Стэн», безумно болезненно, до режущей боли в груди. Одно только его имя, произнесенное из уст ученого, имело огромное значение. Тогда Стэнли прижимал Ксено ещё ближе к себе, носом зарываясь в пушистые волосы на макушке. Он никогда не уйдёт от него. Точно не раньше самого Уингфилда.