Изнемог

Я так больше не могу. Я блять реально так больше не могу. Как же меня все это заебало. Я лежу на траве на футбольном поле за школой, сжимая в руке почти допитую бутылку пива. Какая она по счету? Шестая или девятая? Будто бы это имеет значение. Меня тошнит, но точно не от алкоголя. Желудок выворачивает от собственной натуры. Трусливой, нечестной, хамливой, скрытной и двойственной. Отвратительно. Руки до сих пор сохраняют тепло женской талии после медленного танца, отчего хочется вытереть ладони о штанины спортивок. Собственно, это я и делаю, попутно задевая бутылку и опрокидывая ее на газон. Пиво разливается, впитывается в землю так же, как каждый вечер на протяжении последних месяцев впитывались в кожу щек мои слезы. Жалкое зрелище — валяющийся на траве парень, «великий» Роман Пятифанов опять убивается по всякой хуйне. Хотя нет, это не хуйня вовсе. Мне с этим жить ближайшие годы, пока я не смогу все забыть и изгнать из собственной головы. Если вообще когда-нибудь смогу. Каким образом моя жизнь превратилась в это? Казалось бы, сегодня выпускной, одиннадцать лет мучений наконец позади, а в будущем ждет учеба не в самом уебищном университете страны, куда я уже подал документы. Но даже привкус спирта во рту не может заглушить той горечи, что тяжким грузом лежит на сердце. Позади себя, со стороны курилки я слышу шаги. Очень знакомые, принадлежащие человеку, которого я хочу видеть каждую секунду своей жизни. Но не хочу, чтобы он видел меня сейчас в таком состоянии. Взобравшийся на небосвод месяц закрывает силуэт парня, чьи волосы вполне могут превзойти своей белизной красоту луны. — Ты чего тут? Голос отдается в ушах эхом и легким дребезжанием, но все равно ласкает душу. Антон нависает надо мной, упираясь ладонями в колени, и с легкой улыбкой, не лишенной ноток снисходительности, смотрит на мое расплывшееся в опьянении лицо. Я легонько мотаю головой и пытаюсь собрать перед глазами раздваивающуюся картинку. Антон садится рядом непозволительно (для меня) близко. Я могу видеть его профиль снизу, почти ощущаю тепло руки, ведь она приземлилась всего в сантиметре от моего мизинца. Уйти бы сейчас к реке, нажраться в усмерть, чтобы не было соблазна переплести свои пальцы с желанными, наплевав на все. Но Петров, гад эдакий, слишком сильно привязал меня к себе. Словно брошенную шавку, что готова сидеть под дверью хозяина столько, сколько понадобится, лишь бы наконец приютили. — Тебя Полина обыскалась. Ты так резко после медляка пропал. Полина, блять. Слышать ее имя из любимых уст более отвратно, чем целовать губы той, о ком идет речь. Я молчу в ответ на слова Антона, лишь отворачиваюсь, устремляя взгляд на колышашиеся вдалеке кроны елей. Перед глазами так и мельтешат события полугодовалой давности. И зачем только я начал с ней встречаться? Зачем я тешил себя надеждами о том, что отношения с ней помогут изгнать Петрова из моей головы? Стало ведь только хуже. Единственное, что я понял, так это то, что поговорка «стерпится — слюбится» — хуйня, придуманная какими-то ебанатами. В реальной жизни и не стерпелось, и не слюбилось. С каждым прикосновением Полининых рук к моим щекам, с каждым поцелуем, с каждым нежным словом, сказанным ей, я лишь больше убеждался, что хочу получать такие знаки внимания не от нее. И все это настолько закрутилось и завертелось, что теперь мне непросто будет выбраться из той жопы, в которую я себя вогнал. А что делать? Припереться к Морозовой и сказать: «Прости, Полинка, ты была отвлекающим маневром для моей психики, который не сработал»? А потом? Пойти к родителям, сказать, что их облюбленная Полиночка, которую они уже записали мне в невестки, больше не моя девушка, потому что я сохну по парню? Отец мне голову оторвет. А потом, наверное, можно еще и к Антону заглянуть, упасть на колени и признаться в любви, чтобы быть посланным на три веселых буквы. Мило. Нет, уж лучше потерпеть. Хотя бы до того момента, когда мы все разъедемся по университетам. Там, глядишь, смогу от нее загаситься. Если она, конечно, не выполнит свое обещание поступить туда же, куда хочу я. Жалко ее, на самом деле. Уж лучше бы Полина и дальше продолжала меня динамить, как в младших классах, а не влюблялась в такого подонка, как я. В такого слабака, которому не хватило смелости прекратить эти односторонние отношения в их зачатке. А сейчас? Ничего не изменишь. Точнее, изменишь, но с ужасными последствиями, ответственность за которые я не в силах взять на себя. — Как ты себя чувствуешь? Опять этот до одури заботливый голос. Я поворачиваюсь, устремляя взгляд снизу вверх, и сталкиваюсь с опаляющими изумрудами, что сияют даже в потемках позднего вечера. Я прерывисто выдыхаю, сдерживая изнемогающий стон любви, и сажусь. От резкого подъема головы в глазах начинает двоиться еще больше. — Да не очень-то… хорошо… — отвечаю я как-то размазанно. Я достаю пачку сигарет и закуриваю последнюю с мыслями о том, что надо будет стрельнуть пару штук у Бяши, если он еще не ушел из актового зала, в котором сейчас разгорается празднование старшеклассников. От мысли о том, что там может быть и Полина, становится дурно, но я проглатываю плевок отвращения и потягиваю дым, выдыхая через нос. Надо что-то делать. Хотя бы попробовать исправить положение. Сегодня же скажу ей, что мы больше не можем быть вместе. Наплету чего-нибудь, иначе груз стыда и совести так и останется лежать гирей на душе, даже если я покину родные края. Я сцепляю руки в замок, упираясь локтями в подогнутые колени, и пилю взглядом курилку вдалеке. Сколько ж там всего было, емае… Этот проклятый висельник повидал многое, принял бесчисленное количество злобных ударов, когда я сбегал с урока подолбить стену кулаками, не в силах больше выносить мыслей об Антоне. — Что-то случилось? Плохо от пива? Я невольно улыбаюсь его заботе и нервно кусаю мягкий фильтр сигареты зубами. Мой милый Антон, конечно, мне плохо, особенно в последнее время, только не от пива вовсе. Сердце рвет от осознания, что через пару месяцев, а может и раньше, мы расстанемся. И если не навсегда, то очень надолго. А ты так и не узнаешь, как сильно я тебя полюбил. Как досадно. На взаимность я никогда не надеялся — не может такого быть, ведь удача не особо благосклонна ко мне. Но связав себя узами отношений с девушкой, я еще и отрезал путь даже к банальному признанию, что могло бы стать своеобразным прощанием. Я представил, как нелепо это выглядело бы для Антона. Друг, с которым ты братался с шестого класса и который хуями крыл педиков, отпуская мерзкие шутки, вдруг признается тебе в любви. И мало того, что Тоша бы вряд ли в это поверил, так еще и подумал бы, что я гандон, каких еще поискать, раз при любви к одному человеку начал отношения с другим. Наворотил я говна, конечно. — Просто не хочу уезжать, — отвечаю я, выдержав паузу. Я часто моргаю, чтобы смахнуть с глаз слезы, готовые вот-вот выступить. Я настолько устал притворяться, что в последнее время лишь слезы мой верный и неизменный спутник. Уж не знаю, алкоголь ли стал причиной пика моей эмоциональности, или закончившийся запас терпения, но сейчас очень тяжело сдерживать застрявшие в горле всхлипы. Я выкидываю бычок и опускаю голову, пряча лицо в ладонях. Антон не должен видеть меня настолько слабым. Да, мы многое прошли вместе, и он лицезрел меня при самых разных жизненных обстоятельствах, но в нынешней ситуации я сам расценю слезы как собственный проигрыш. Я сжимаю зубы до боли в скулах и резко выдыхаю, отчего с губ слетает еле-слышимое шипение. — Я тебя понимаю, — произносит он тихо, и на мое плечо ложится его ладонь. Тело пронзается разрядом тока, будто оголенный провод дотронулся до рукава футболки, преодолел преграду ткани и прошелся сквозь кости и органы. Я, не поднимая головы, накрываю его ладонь своей и сжимаю холодные пальцы. Я даже не переживаю, что это выглядит подозрительно. Нет, вполне дружеский акт поддержки. Мы сидим так в тишине еще пару минут, пока со стороны школы доносятся отдаленные звуки дискотеки. Касаясь Антона, я чувствую себя спокойнее. Даже подступившие слезы не решились окропить кожу лица. Мое сердце начинает набирать ритм, ведь сейчас был бы идеальный момент для признания. А что если решиться? Что если окончательно отбросить мораль, наплевать на сдерживающие факторы, поставить самые крупные ставки и, в случае победы, выйти из партии с самым крупным выигрышем? Я прокручиваю в голове одни и те же слова, стараясь перенаправить их к губам, но те старательно игнорируют мои приказы, лишь подрагивая. Не думал, что это так тяжело. Я сжимаю пальцы Антона чуть сильнее, кажется, почти приняв факт того, что у меня ничего не выйдет. — Пойдем? Прохладно. Он встает, отчего его ладонь выскальзывает из моих рук, как и, вероятно, последняя возможность для признания. Я поднимаю голову и смотрю, как он потягивается, разминая суставы, а затем делает шаг вперед. — Стой, — я хватаю Антона за запястье, он останавливается и вопросительно смотрит на меня сверху вниз. Я кусаю губы и лихорадочным взглядом блуждаю по его лицу, в очередной раз вырезая в сознании каждую деталь, начиная от блика на очках и заканчивая локонами, что сейчас похожи на нимб из-за пробивающихся сквозь них лунных лучей. Я медленно выдыхаю, стараясь заставить слова покинуть меня вместе с воздухом, — Я тебя люблю. Антон стоит молча около трех секунд, но мне это кажется вечностью. Его лицо озаряется легкой улыбкой, которую я мимолетно оцениваю как спасательный круг, но все разбивается ответом. — И я тебя, брат. Он не понял. Блять, какой позор. Я нервно усмехаюсь и подскакиваю на ноги, не отпуская его запястья. Возможно, даже чересчур сильно сжимая его. Я уже перестаю чувствовать руки от волнения, так что не могу сказать наверняка. Антон чуть накреняется под моим весом, но быстро выпрямляется, когда я встаю на земле ровно. Мы находимся всего в полуметре друг от друга. На его лице я могу прочитать немой вопрос о том, что нахуй происходит, а на моем, зуб даю, читается сильный трепет. Щеки и уши уже давно стыдливо горят, но именно сейчас, после стольких упущенных дней, я не готов отступить. Я хмурюсь, возможно, заставляя себя выглядеть слишком грозно для настоящего признания, но, увы, контролировать мимику получается плохо. — Я… тебя… люблю… — я заставляю себя произнеси это снова, только более четко. Дается это сложнее, чем в первый раз, отчего мне приходится делать паузы между словами. Более того, я стараюсь не прерывать зрительный контакт. Сука, как же хочется просто впиться в его губы и не отпускать, какая бы реакция не была. Он с непониманием смотрит мне в глаза, вскинув брови и стерев с лица улыбку, после чего округляет глаза, немного отстраняясь. Вот теперь понял. Его ошеломленный вздох заглушается прильнувшей к губам ладони, а глаза начинают испуганно бегать по моему лицу. Начинается, блять, пляска. Я уже сто раз пожалел о сказанном. И что-то легче от признания мне нихуя не стало. Антон делает шаг назад, заставляя меня отпустить его запястье. — Ч-что ты такое говоришь?.. Его голос подрагивает, и слышать это невыносимо. Молодец, Рома, теперь ты лишил себя еще и возможности нормально провести с Антоном оставшееся до поступления время. Теперь уже не соскочишь с темы. Не могу же я сказать: «Хах, братан, ты все не так понял, у меня просто белая горячка от алкахи началась, давай забудем». Злоба на самого себя понемногу выталкивает из груди чувство стыда. — То и говорю, — бросаю я, пряча руки в карманах изгвазданных травой брюк. Теперь говорить легче, ведь моя «любимая» эмоция под названием «неконтролируемая ярость» застилает взор и развязывает язык. Тот самый язык, за который, блять, никто не тянул. Я безнадежный уебан, и сейчас моя цель хотя бы не наговорить лишнего. Антон же часто моргает, проводит рукой по волосам и прерывисто выдыхает, впиваясь глазами в землю. — Ты же… Ты не… Г-г… — Антон запинается, кажется, совсем впадая в панику. Я жалею о своем поступке еще сильнее, ведь видеть его настолько запутанным — это неприятно. — Я не гей. Но в тебя влюбиться умудрился, — я усмехаюсь. Усмехаюсь гадко, будто издеваясь, но на самом деле это защитная реакция. Единственный, над кем я мог бы издеваться, так это над собой. Причины нашлись бы без проблем. — Я не понимаю… А Полина как же?.. — Да блять… — я огрызаюсь так, будто сам Антон виноват в моих связях с Морозовой, хотя вопрос о ней вполне логичен в данной ситуации. Я кривлю губы в отвращении и, сплюнув в сторону, запрокидываю голову к небу. Слезы, кажется, готовы вернуться в уголки глаз, ибо в горле опять поселился колючий ком, — С ней все не по-настоящему. Наступает давящее молчание, прерываемое лишь тяжелым дыханием Антона и стуком сердца в собственных ушах. Я смотрю на небо, ищу созвездие Большой Медведицы, пытаясь раствориться в вечернем прохладном воздухе, лишь бы не продолжать этот разговор. — Рома, — тихо говорит Антон, все-таки, заставляя меня выпрямить шею и посмотреть на него. Он делает несмелый шаг вперед, затем еще один, и сочувственно смотрит мне в глаза. Тяжело понять, о чем он думает, хотя мне это, в принципе, никогда и не удавалось. Я устало смотрю, как он приближается и возлагает ладони на мои плечи. Волна мурашек кусает спину, — Это ведь шутка, да? Ты ахуел? Его слова очень сильно задевают меня, отчего я, в порыве гнева, хватаю Антона за воротник рубашки и сжимаю ткань до боли в костяшках. — Если бы это была шутка, я бы не ревел каждый вечер, как последняя сучка, — я начинаю кричать, пронзая взглядом, словно стрелой, его лицо. Я уже не в силах как-либо сдерживать себя. Если уж и начал закапывать себя, то лучше, напоследок, пояснить за свои чувства до конца. Ощущаю, как глаза покалывает, ведь вот-вот хлынут слезы. Ну и пускай, — Мне бы не снились сны, где мы вместе, я бы не пытался невзначай коснуться тебя хотя бы ненадолго. Я бы не думал о тебе каждую секунду своей ебаной жизни! Я бы… Да я бы… Я начинаю захлебываться воздухом, скалюсь в гримасе боли, смотрю на Антона сквозь пелену слез. А он пребывает, кажется, в сильнейшем шоке, ведь почти не моргает и не шевелится. Я издаю сдавленный хриплый стон, рывком притягиваю Антона и впиваюсь своими губами в его. Если после этого наша дружба рухнет окончательно, я выдержу, ведь и так уже терять нечего. Плевать я хотел на все с высокой колокольни. Тоша шумно выдыхает от неожиданности и больно сжимает пальцы рук, что до сих пор лежат на моих плечах. Пару секунд мне доводится насладиться поцелуем без ответа с привкусом собственных слез, после чего Антон начинает вырываться. Мне тяжело его отпустить, ведь как только наши губы разомкнутся, я больше никогда не смогу смотреть в его глаза без стыда. Все же, с большим усилием, я отстраняюсь и отпускаю ворот его рубашки. Со звонким шлепком на мою щеку опускается пощечина. Искорки недолго пляшут перед взором, после чего я вижу испуганный и приправленный осуждением взгляд Антона. Режет без ножа. Его нижняя губа дрожит, как и рука, что заставила кожу моей щеки гореть от боли. Я прикрываю глаза ладонью и начинаю заикаться, не в силах сказать что-то осмысленное. Чувствую себя отвратительно, несмотря на то, что, почти с боем, вырвал столь желанный поцелуй. Его невзаимность слишком отравляет недавнее ощущение чужих губ. — П-прости, я не… — я не успеваю договорить, ведь слышу топот шагов. Отнимаю руку от лица и вижу спешно удаляющийся силуэт. Я не в силах оторвать взгляд от возмужавшей за последний год спины и локонов белоснежных волос, которых ни тогда, ни теперь, я не имею права касаться. Только когда Антон скрывается за углом курилки, я в полной мере осознаю, что натворил. Нервный смешок вперемешку со всхлипом вырывается из легких. Как же мерзко я поступил, и как же глупо было надеяться, что мои чувства окажутся взаимными. Теперь начнется настоящий ад, ведь Антон в праве рассказать кому угодно о произошедшем. В первую очередь, наверное, он расскажет Полине, а там недалеко до родителей, знакомых, Бяши и всех жителей поселка. Вряд ли Антон так сделает, он слишком добрый, но будь я на его месте, я бы точно распизделся всем, кому не лень. Чтобы неповадно было. Я ведь поступил как настоящий отморозок. Я знал, что Антон еще ни с кем не целовался, я знал, что он очень трепетно относится к таким проявлениям любви, и я украл у него первый поцелуй. Да я бы захуярил сам себя, стирая кулаки в кровь. Волна рыданий пробивает меня с ног до головы, заставляя упасть на колени. Грудь разрывает изнутри, не позволяя нормально вздохнуть, отчего я хватаюсь руками за горло и царапаю кожу. Хочется кричать, но никак — изо рта доносятся лишь сиплые выдохи. Виски сдавливает словно железной цепью, и на секунду мне даже кажется, будто я вот-вот потеряю рассудок. В голове крутится один и тот же вопрос: «Зачем я это сделал?». Я наклоняюсь еще ниже и, прильнув лбом к траве и согнувшись в три погибели, кричу, наполняя землю своей болью. Задыхаюсь. В глотке свербит. Что теперь делать? Я выпрямляюсь, вытираю слезы и озираюсь по сторонам, будто это может помочь мне найти ответ. Бежать. Как обычно, хочется сбежать. Не видеть это поле, эту школу. На ватных ногах я встаю, шатаясь, поднимаю с земли бутылку, в которой непозволительно мало алкоголя, и шагаю в сторону проселочной дороги. Сейчас, если повезет, мне удастся застать в круглосутке нужную продавщицу и купить бутылку водки. Потом я пойду к реке, как и планировал, налакаюсь до беспамятства и до раннего утра буду утопать в собственной ничтожности. Ты все испортил, Пятифанов Роман, и тебе нужно подумать над своим поведением.