Наши последние взгляды

Сатору упирается затылком в стену и смотрит бесцветно родному человеку в лицо напротив. Он вытягивает ногу, чтобы ему было удобно, но потом, когда чужая кровь доползает до носка обуви по земле опасно-близко, мужчина медленно подминает её под себя обратно, чтобы не касаться. Сатору смотрит на разорванный бок Сугуру, на его холодную кожу и дёргает уголки губ вверх, чувствуя, как за грудной клеткой бесшумно чёрная дыра разъедает ядом сердце. У Сугуру шея неестественно согнута. Сатору её сломал, чтобы у него всё закончилось быстро и безболезненно. Выдох. Сугуру держит голову опущенной. Он не смотрит на Сатору. — На днях я попробовал вырезать из дерева, — ему никто не отвечает и Сатору склоняет голову вбок к плечу, подрагивая светлыми ресницами, — потому что Сёко сказала, что мысли нужно чем-то занять. Мей-Мей поддержала её в шутку, сказав, что будет продавать фигурки сильнейшего. Да? Я тоже думаю, что это тупость. Сатору даже цокает, как раньше, но получается сухо и почти неслышно. Он какое-то время молчит, смотрит в сторону и пробует посмеяться, но из грудной клетки выбивается только сдавленный хрип и Сатору больше не пробует. Он наматывает на пальцы повязку, распускает её, прикрывает глаза и рассматривает Сугуру. Он, кажется, стал ещё шире за время их расставания. — Ходил в спортзал, а? Ему никто не отвечает и Сатору дёргает уголки губ вверх. Шрамов тоже стало больше, которых Сатору не помнил. Они аккуратные на рёбрах и менее заметные у живота. Интересно, это были люди или проклятия? Странно. Сугуру был таким же Сильнейшим, так что его никто не мог ранить. Наверное. — Интересно, зачем ты отращивал волосы? Даже я раз в два месяца стригусь. Мне нравится сбривать затылок. На самом деле, ощущения приятные, когда проводишь ладонью. Хочешь попробовать? Никто не тянется рукой. Сатору смотрит на Сугуру и подбирает вторую ногу. Лужица крови перестала течь. Он чуть вперёд наклоняется, упираясь ладонями в колени, чтобы заглянуть в опущенное лицо, и сердце его пропускает разряд по всему телу, потому что он замечает. Замечает, что глаз Сугуру не до конца закрыт и он смотрит потускневшим зрачком в пустоту. Его рот приоткрыт, как если бы тот хотел сделать последний выдох, но Сугуру не дышит, а Сатору не чувствует его языки энергии и молча подбирается ближе. Переступает лужу крови, садится рядом у чистой стены, и приваливается плечом. Твёрдо. Сугуру не реагирует. — Ну ты и жулик, — тихо шепчет Сатору и тянется грубыми подушечками пальцев к чужой щеке с чистой, левой стороны. — Я почти поверил. Он останавливается. Молча поднимает тряпичное лицо Сугуру за подбородок, пропуская ненормальный холод через кожу, и смотрит в эти прикрытые глаза, кажется, начиная немного подрагивать. Сатору никогда не мог заплакать. И это ощущение тупой боли в глотке его раздражало. Правый глаз Сугуру был надрезан рядом с уголком. Он был закрыт. Кровь уже засохла и въелась в кожу, но вымыть, конечно, будет не проблемой. Шлепок. Сатору молча опускает взгляд к оторвавшимся мышцам, которые тут же оказались на земле. Он возвращает две синие точки глаз к Сугуру и притягивает его к себе, взяв целую руку в свою собственную. Растирая пальцы — Сугуру раньше нравился массаж —, тот аккуратно укачивает его в своих руках, мыча что-то. Когда Сугуру открыл такой способ усыпления Сатору раньше, то часто им пользовался, потому что сам Сатору ворочался, болтал и мешался. Теперь, размеренно раскачиваясь с телом важного человека, сухими подушечками пальцев Сатору проводит по следам ожогов справа, будто надеясь их стереть. Не касаться крови. Не касаться крови. Не касаться крови. — Сугуру, мне было обидно. Когда ты ушёл и ничего мне не говорил. То есть, я доверял тебе всё, что со мной происходит, а сам ты не мог? Придурок, — продолжает говорить, говорить, говорить, щекой прижимаясь к макушке и закрывая глаза. Обнимает крепче. Совсем близко к себе. — Я сломал твой подарок на мой День Рождения. Ну, тот зимний шар со звёздами. А потом... я хотел собрать его обратно. Или купить такой же, но не нашёл его. Оставил осколки у тебя в комнате. Потом, правда, мне сказали, что её отдают первокурснику. Я переехал туда и оставил свою комнату. Так лучше. Сёко говорит, что я придурок. Да я с ней и согласен. Я просто... ты очень сильно обидел меня. Но я никогда тебя не ненавидел. Это ты хотел, чтобы я ненавидел тебя. Совсем придурок. Ему кажется, что Сугуру вздыхает судорожно. Но судорожно вздыхает только Сатору, который утыкается носом в ворот его чёртовой одежды монаха. Придурок. Гето — придурок — Сугуру. Сатору хочет рассказать, что он больше не злопамятный. Что он больше не ссорится с людьми почти, что он ещё раз извинился перед Утахиме за то, что назвал её ничтожной и бесполезной в юношестве и никому ненужной. Он хочет рассказать, что начал рано вставать и пробовать готовить, но всё равно покупает завтрак в кафе. Хочет рассказать, что защитит всех младших и даст им то будущее, которого у них не будет. Сатору не говорит. Он улыбается, мягко повязывая вокруг затвердевшего бледного пальца свою повязку для глаз. И издаёт смешок, подрагивая плечами. Кончики повязки щекочут руку, оседая на ногах Сугуру. — Как кольцо. Выйдешь за меня? Сатору склоняется, чтобы заглянуть в лицо и проверить реакцию. Сугуру смотрит на него одним неприкрытым глазом. — Сугуру, — тихо снова зовёт он, — ты выйдешь за меня? Ему ничего не отвечают и Сатору прикрывает глаза, носом касаясь чужой холодной щеки. — Я люблю тебя. Он чуть трётся об кожу, притягивая тело к себе ближе. — Сугуру, я люблю тебя. Он никогда не мог сказать этого в юношестве, опасаясь собственной слабости. Он мягко подхватывает родное тело на руки — крови приходится коснуться. Прикрывает глаза, пока перебирает ногами с Сугуру, прижатым к его животу на манер Аманаи. Сатору смотрит перед собой. — Я люблю тебя. Он не мог сказать этого тогда. Но сильным он так и не стал.