lose you to love me.

Сатору, я расстался с тобой не потому, что перестал любить тебя. Просто пока я любил тебя, я перестал любить себя.       Сугуру Гето оказался не просто другом – теперь врать было просто бессмысленно. Пока Сатору Годжо был для него лишь незабываемым экспериментом – он был для него всем.       Сатору готов признать со всей ясностью и точностью тот факт, что он провинился. И вина его неизгладима. Сугуру действительно много сделал для него – он прикрывал, понимал, волновался, принимал его таким, какой он есть – со всей его заносчивостью и напыщенностью, с его невозможно капризным и самолюбивым характером. Со всеми его недостатками. Сугуру просто прикрывал глаза, медленно выдыхал и дарил ему невероятно мягкую и спокойную улыбку, которая отпечаталась в памяти Сатору, как самое лучшее, что он когда-либо видел в своей чёртовой жизни высшего существа. И Сатору Годжо был безумно рад, что смог наконец-таки позволить себе друга, что подстать ему – они оба сильнейшие, и с этим спорить в разговорах с ним просто бесполезно.       А теперь Сугуру Гето говорил такое. Теперь он смотрел на него так, будто всё это и в прямь – просто ошибка, и не более. Ошибка молодости, чтоб её. Повеселились и разбежались – никто никому ничем не обязан, ведь у них друг с другом ничего и нет. По крайней мере, так рассуждал сам Гето.       - Мы с тобой хорошо смотрелись. – слабо улыбаясь, но уже не так, проговорил Гето, прикрывая глаза. – Создали много хороших моментов. Но всему приходит конец, Сатору. Я больше не в силах играть в то, что иссякло и изжило себя.       Сатору отказывается верить в услышанное. Стоит и смотрит, чувствуя всеми фибрами души, как его сердце разбивается ко всевозможным чертям.       - Можешь не прощать меня, Сатору. – и Гето наконец смотрит на него. Прямо в душу его искалеченную смотрит, которая не понимает, что же её так скручивает и сдавливает. – Если ты хоть немного, хоть капельку меня ещё любишь, если хоть когда-нибудь искренне любил, то дай мне уйти сейчас. Я просто хочу начать спокойно дышать. И, наконец,засмеяться от всего сердца.       - Я любил тебя больше всего на свете, Сугуру. – говорит уже в спину удаляющимуся лучшему другу. Всегда своему единственному лучшему другу.       

***

      Сейчас эти воспоминания не такие болезненные, как раньше. Наверное, потому что время всё-таки лечит, пусть и не исцеляя душу до конца. Но рубцы на сердце, будто бы ещё совсем свежие, совсем недавно начавшие прочно обрастать коркой, ссаднят от одного мысленного прикосновения к себе. Сатору обречённо и грустно ухмыляется, прекрасно понимая, что ничего уже не решить. Ничего не вернуть на круги своя. Как было. Лучше оставить, как есть. Наверное, потому что ничего и никогда не было на своих местах.       - Лучше уж бы ты проклинал меня напоследок хорошенько, чем говорил такое. – грустно усмехается Сугуру, снова давя свою улыбку. Но всё ещё не такую.       - Почему ты поступаешь так, Сугуру? – спрашивает Сатору, не выражая никаких эмоций, что совсем никак не вязалось с его привычным поведением. – Что случилось с тобой? Тогда. Когда ты всё-таки решил уйти.       Затяжная пауза начинает давить на Годжо, вынуждая напирать вопросами. Его разрывало. Старые шрамы начинали потихоньку расходиться по швам, вынуждая отчаянно задаваться вопросом – а заживали ли они вообще когда-нибудь?       - Неужели ты совсем не видел ничего, Сатору? – наконец-то подал голос Гето, из-за чего Сатору даже немного отшатнулся, но быстро попытался взять себя в руки, насколько вообще это было возможно в сложившейся ситуации. – Неужели ты был настолько наивен и слеп, насколько верил во всё это, будто это могло происходить вечно? Неужели ты настолько верил в меня, будто бы считая, что моя любовь бесконечна, пока ты относишься к этому, как к должному. Будто бы я был обязан делать всё так, как тебе заблагорассудиться.       Что-то в груди Годжо с треском начинает рваться. Неужели, он и в прямь?.. Он никогда не задумывася об этом в серьёз – относился к нему, как к должному?       - Я ставил тебя превыше всего, и ты обожал это. – прекрасное красивое лицо Сугуру больше не пытается бороться с искривляющей его гримасой отчаянной и чистой, концентрированной боли. – Ты возвышал нас над всеми, пренебрегая чувствами других. Будто бы мы были какими-то богами. Ты вынуждал меня находиться на том пьедистале, который мне по праву не принадлежал. Да, возможно тебе там и было позволено находиться по праву рождения – с самого превого дня своей жизни ты уже понимал, что ты не просто человек – ты Сатору Годжо. Сильнейший маг из ныне живущих, обладающий сразу двумя великими техниками – техникой Бесконечности и Шести Глаз. Ты наследник одного из трёх самых могущественных кланов в мире магии. Но я – нет.       Смысл вытекающих слов всё такой же, но всё ещё иной, напевной и мягкой мелодии Сугуру с каким-то отчаянным запозданием догонял разум Сатору, заставляя его хмуриться, а сердце – заходиться в бешенном ритме. Оно было готово разорваться здесь и сейчас, если от него вообще хоть что-то осталось.       - Ты вынуждал меня смотреть на других свысока, потому что они якобы этого заслуживали. Ты огораживал меня от других, извечно повторяя о том, что «мы же сильнейшие». Ты принижал других, что были слабее тебя хоть на грамм, из-за чего сам же в итоге и заставил меня пересмотреть свои намерения. И когда я наконец позволил им сгореть, отдал тебе право решать за меня – ты не понял меня. – Сугуру издаёт слабый смешок, который отзывается болью не только в его напрочь искалеченном теле, но, кажется, приумножившись в сто крат, простреливает и тело самого Сатору. – Хотя я старался – по-настоящему искренне и без притворства старался – понимать тебя всегда. Чего бы мне это не стоило.       Каждое мгновение било по Годжо с немыслимой силой. Ему казалось, будто бы его хвалёная Бесконечность испарилась и теперь каждый когда-либо заблокированный ею удар прилетает в Сатору без пауз и промедлений со всей неизведанной силой.       - Розовые очки ведь не могут скрашивать всё вечно, не так ли? – эти треснутые улыбки Сугуру теперь, кажется, вонзались и простреливали всё тело Сатору. Он боролся из всех сил, чтобы не скрючиться от этой фантомной боли. Жалеть себя сейчас, когда, кажется, он этой жалости, как оказалось, совершенно не заслуживает? Просто непозволительная затея для сильнейшего шамана в истории современности. – И в итоге они и разбились, Сатору. Разбились о твою бесконечно самовлюблённую любовь ко мне. Твоё отношение ко мне делало мне больно, Сатору. А ты этого даже не понимал. Может, и вовсе не хотел.       - Поэтому теперь ты спрашиваешь у меня, почему же я тебя не проклинаю, когда ты истекаешь кровью, находясь в шаге от своей смерти? – самым возможным для себя сейчас железным голосом выдавливает из себя Сатору.       Ему не было смысла сейчас отрицать хоть одно слово Гето. Потому что он был прав. Если он так себя чувствовал, значит, Сатору и в прямь проебался по всем фронтам. И сейчас он как никогда заслуживал того, что Гето тогда ушёл. Что бросил его, снова оставив совершенно одного. И сейчас не было смысла доказывать ему что-то и кричать о той бесконечной любви, что была, есть и будет в нём к этому человеку – любовь, которую невозможно ни описать, ни измерить. В том, что Сугуру этого всего не видел, виноват лишь Сатору и его поведение, которое ни разу не показало ни привязанности, ни тепла, раз Гето не смог больше в этом находиться.       - Я предал все свои принципы, которые сам пытался тебе навязать. – осознавая всю тяжесть совершённого когда-то в полной мере, проговорил Сугуру. Он был согласен с тем, что за все свои действия он был обязан понести соответствующее наказание. Но... – Но я просто надеялся, что если я стану тобой, если я хотя бы просто приближусь к тому, каким ты являешься, каким ты меня хотел видеть и каким бесконечно называл, то, может быть тогда я, наконец, пойму тебя полностью. Может быть, хотя бы тогда ты, наконец, поймёшь и меня. Может, ты, наконец, заметишь то, как мне плохо.       Всё произносимое Сугуру до конца не успевало обработаться в паникующем от осознания мозге. Сатору не был готов себе такого простить.       Он помнил, как замечал, что Гето стал выглядить каким-то уставшим и по-особенному измотанным, как он потерял сон и аппетит. Тогда Сатору списывал всё на недомогание и усталость от тренировок и миссий. И сейчас он ненавидел себя за то, что розовые очки носил не только Гето. Годжо не заметил одной простой вещи – Сугуру нуждался в нём. Нуждался в обычной поддержке, в понимании, которые он сам без конца дарил Годжо. Сугуру всегда был готов приласкать и выслушать его, аккуратно елозя мягкой ладонью в его белоснежных волосах, пока Сатору капризно жаловался ему на жизнь и «слабости» людей. Пока он наивно верил, что у него их нет. Ага, как же.       И вот сейчас его самая главная слабость медленно уходила из жизни. И искренне задавалась вопросом – почему же ты меня не проклинаешь? Я же сделал столько всего плохого. Почему же ты так и не смог меня убить? Никогда, сколько бы времени не прошло.       - Я просто знаю, что ты не такой человек, Сугуру. Ты бы не отступил от своих принципов. Этим ты меня всегда и поражал. Твоя стойкость была непоколебима, а решительность – опасна.       И тут Гето засмеялся. Сугуру Гето залился таким чистым и искренним смехом, будто бы им снова по семнадцать лет и Сатору в очередной раз на дню сказал какую-то невероятно глупую шутку. Этот смех бил по ушам, заставляя кровить перепонки, будто бы в них вонзалось множество маленьких и остро заточенных игл.       - Сатору, боже мой. Я столько всего сделал... Так почему же ты всё ещё так веришь в меня?       И Годжо решился. Годжо подался вперёд, преодалев расстояние между ними всего в пару шагов. Его ленты для повязки на глаза были зажаты в руке, и он уложил свои локти на колени, присаживаясь на корточки вплотную перед удивлённым и явно растерявшимся Сугуру. Тот, видимо, ожидал от Годжо уже всё, что угодно. Он выглядил так, будто бы он был готов испытать на себе Иллюзорную технику Бесконечности Годжо, уже, наконец, смирившись и встретившись со своим концом – таким, каким выбрал сам его видеть. Но, в любом случае, всегда таким, чтобы он был лишь от рук Сатору Годжо. От рук сильнейшего мага современности – его лучшего друга.       - Эта зима такая же холодная, очень похожая на ту. – прошептал себе под ноги Годжо, отказываясь поднять голову и встретиться с Сугуру глазами.       Это даже позабавило Гето, и он усмехнулся, но тут же пожалел о своих мыслях – лучше бы Сатору и дальше смотрел себе на запястья, смотрел на испачканную в бою пылью и кровью белую повязку, чем смотрел вот так своими кристально чистыми голубыми глазами, которые способны разобрать на атомы и собрать заново по собственным предпочтениям.       - Я столько причинил тебе боли, Сугуру. Но ты продолжал меня любить и молчать. Ты продолжал улыбаться мне и отвечать на мои настойчивые прикосновения своими – спокойными и нежными, будто бы ты боялся меня поранить лишний раз, когда я отключаю свою Бесконечность. И эти прикосновения – были исцелением, к которому я всегда стремился. Каждое новое – заставляло меня забыть как же холодно и одиноко здесь – на вершине пьедистала в гонке под названием «Сильнейший». Но тогда ты напомнил мне, какого это – когда ты остаёшься один. И тебя восхваляют, боятся и ненавидят одновременно все вокруг, но никто не дорожит тобой, боясь потерять.       Сугуру Гето смотрел в эти огромные голубые глаза, будто бы пытаясь отыскать в них хоть каплю лжи и обмана, будто бы пытаясь понять, когда же он, наконец, проснётся и поймёт, что всё это было лишь сном. Чтобы всё вернулось на круги своя, если вообще когда-то на них было.       - Я плёлся к тебе каждый раз, когда мой здравый смысл сдавал. Если он у меня вообще когда-либо был. Рядом с тобой я ощущал себя живым и по истине достойным – в небе и на земле. И ты был такой, какой есть – и это то, что мне было нужно.       Громкая пауза разрезала наэлектрезовавшийся воздух между ними, заставив Сугуру забыть обо всём – о боли, что уже, кажется, и не воспринимало его потрёпанное тело, об оторванной руке, о пробитой голове и рваных ранах по всему телу. Будто бы сейчас ничего не имело значения, кроме слов Сатору Годжо, в которые было так сложно поверить, но так хотелось ощутить.       - И я не знаю почему, но ты имеешь полное право в меня до сих пор не верить. Но пока я буду верить в тебя. От начал и до конца – всецело.       - Сатору, я...       - Если тебе станет от этого легче, если ты сможешь спокойно дышать и искренне смеяться – если это поможет тебе полюбить себя, то ты можешь меня возненавидеть.       - Сатору...       - Если это поможет тебе, то пусть я буду для тебя тем же бесчувственным и самовлюблённым монстром, что и для остальных.       Глубокая тишина и звенящие сердца оглушали их, пока они продолжали смотреть друг другу в глаза, будто бы пытаясь найти там ответы на все оставшиеся и не сказанные вопросы – отчанные, грустные, переполненные сожалением и осознанием, что ничего из того уже нельзя изменить, но каждый из них в той или иной мере всё-таки заслужил всё это. Смирение, чтоб его.       Между ними двумя затянулось и вспыхнуло что-то с непередаваемой силой, будто бы все проклятия разом решили разродиться между считанных сантимерах их лиц друг от друга. Сугуру Гето чувствовал, что осталось ему так уже не очень долго – от потери крови умирают даже маги, а растратив столько проклятой энергии он навряд ли даже в мечтах смог бы позволить себе чем-то помочь. Но всё же...       - Это лишь моё мнение, но нет проклятия, страшнее любви. – Сугуру кажется, что он впервые видел такое поникшее, не выражающее почти ничего лицо Сатору Годжо. – Так что прости меня, Сугуру, если это хоть когда-нибудь станет возможным. Но я люблю тебя больше всего на свете.       - Сатору, зачем ты мне сейчас такое говоришь?..       - Пока тебе было необходимо потерять меня, чтобы полюбить себя, мне было необходимо потерять тебя, чтобы осознать то, что я люблю тебя больше всего.       

***

      Изрядно потрёпанные чёрные волосы Сугуру Гето спокойно и умиротворённо развивались на ветру. Опавшие листья вместе с мусором и пылью перекатывались по дороге, пачкая прохожим подошву. Ярко-оранжевый закат слепил суженные зрачки, раздражая сетчатку глаза, придавая небесной голубой радужке теплоту, будто айсберг неизбежно плавится под палящим солнцем. Выкатывающаяся медленно и тихо парочка слезинок, умеренно сбегающая по щеке, лишь дополняла эту воображаемую картину. Вокруг пахло кровью, гарью, пылью и отчаянием.       Спустя время, когда горизонт уже полностью поглотил оранжевый кругляш солнца, Сатору Годжо поднялся и отрехнул перепачканные пылью, грязью и кровью штанины форменных брюк, подняв голову к небу. Сжав ладонь в кулак он почувствовал, как измятая повязка заставляла его руку потеть. Он опустил к ней взгляд, ощущая, что от неё для него больше нет толка – придётся её заменить.       Покидая своё собственное самое тяжёлое в жизни поле битвы, которое убило его сильнее, чем любой удар хоть всех противников разом, Сатору остановился лишь на секунду, выпрямляя спину и слегка оборачиваясь, будто бы обращаясь к своему оппоненту снова.       - Теперь ты сильнейший. Неоспоримо и непоколебимо. – смаргивая последнюю слезу, твёрдым голосом проговорил он. – Ты нашёл слабое место и стал первым, кто достоин убить Сатору Годжо. И ты это сделал. Будь ты проклят, Гето Сугуру. Я люблю тебя.       Ответом ему в спину прилетел новый порыв ветра в абсолютной тишине, который потревожил лишь повязку, которой было перетянуто и бережно завязано то место, где покоилось самое израненное, но искренне любящее сердце, которое Сатору Годжо когда-либо знал.       - Будь ты проклят, Сугуру Гето. Я люблю тебя. Больше всего на свете.