Бабочка

Его новый замысел станет настоящим шедевром. Возможно, даже венцом нелёгкой миссии, которую он возложил на свои плечи. Если, конечно, у порочного круговорота людских нечистот есть конец. Люди обожают повсюду оставлять следы, будь то отрава в воздухе или паразитические воспоминания... В этот раз их дурные привычки играют Могами на руку. Он приходит в кафе и фастфуд-рестораны в торговых центрах и быстро занимает пустой столик с невыброшенным стаканчиком от коктейля или газировки — место очередного отброса, решившего оставить кусочек себя в публичном месте. Могами видим для посторонних, но совсем не беспокоится, что его потревожат попытками завязать разговор. Его аура подобна репелленту, и не даёт незнакомцам приблизиться, заставляя их внутренности похолодеть, скрутиться в комок, и, кроме того, работает как индикатор: любая мелочь, поднятая бровь, дрожь в губах, злоба во взгляде, любой осколок эмоции многое может сказать Могами о будущей жертве. Но сейчас он приглядывается к людям весьма конкретной социальной прослойки. В таких местах часто собираются школьники после уроков. Иногда и до — паршивцы-прогульщики... Могами пробовал следить за ними в школе, делая себя невидимкой и прячась в тени, однако не выдержал и пары дней. Слишком шумно. Слишком много мельтешения и отвлечений... Трудно зацепиться взглядом за подходящего кандидата. В классе их сдерживают учителя и социальное давление; только вдалеке, в своей компании, они раскрываются, словно плотоядные, воняющие тухлятиной цветы. Мальчики более жестоки и более глупы. Безмозглые животные, в чьи крошечные черепные коробочки вмещается не больше одной мысли — либо почесать кулаки, либо пожрать, либо передёрнуть в туалете на фотографию какой-нибудь американской модели. Кто-то из них, кто подерзее, промышляет мелким воровством. Они ползают в грязи, лишь бы дотянуться до заветных бумажек и купить побольше мусора. Они жадные. Они шалеют от вседозволенности. И потом в их руках оказывается власть — они становятся продажными политиками, военными, богачами, чьи бизнесы торгуют людьми, или врачами, которым плевать на умирающих под их ногами, если у тех недостаточно толстые кошельки. Девочки более подлые, изощрённые, изворотливые, как змеи. Они с малолетства учатся чувствовать людские уязвимости и к школьным годам уже знают, когда прикрыться слабостью, когда — наигранной глупостью, чтобы всё им тащили на золотом блюдечке. Чтобы тупые свиньи с заплывшими похотью глазёнками чавкали пустыми слюнявыми челюстями, пока они — самокоронованные императрицы — идут по их спинам. Они считают, что им всё можно, если личико досталось посимпатичнее. Они продают свою красоту, сейчас — за новый телефон и домашку, потом — за сальные деньги и загубленные жизни безнадёжных почитателей… Пожалуй, даже лучше будет подцепить девочку. Они только думают, что неприкосновенны, но в действительности их измазанные лаком и блеском тела легко сломаются под натиском ненависти, взращиваемой десятилетиями. Могами целился именно в детей, потому что дети покорнее взрослых. Они — всего лишь личинки, гниющие зародыши будущих несчастий. Намного лучше сломать жизнь одного человека сейчас, чем позволить ему сломать десяток в будущем. Впрочем, уничтожение подгнившей у основания ячейки общества — всего лишь приятный побочный эффект. Цель Могами совсем не в этом. Он сидел за столиком кафе и блёкло улыбался, смотря перед собой невидящим взглядом. Он не понимал, как эта идея не пришла ему в голову раньше, — но теперь всё встало на свои места. Трубочка, торчащая из пустого стакана, мялась и гнулась под его пальцами, готовая надломиться, как будут гнуться и извиваться в муках все фальшивые, тщеславные, ненасытные экстрасенсы, которые заглотят его приманку. О, разделаться с ними будет одновременно и облегчением, и наслаждением, и забавой — как выдавить давно зреющий прыщ. Эта индустрия, разросшаяся в жирную кровоточащую опухоль на разлагающемся теле японского общества, действительно полна гноя и болезни; это монструозный организм, который способен только пожирать. Почуяв лёгкую наживу, в экстрасенсорный бизнес массово кинулась всякая бездарная шваль: подлецы и шарлатаны, которые пользуются чужим горем, слабостью и наивностью. А те, у кого есть настоящий дар, попадают наверх, и там уже они становятся расходным материалом: из них тянут силы и энергию, пока не остаётся одна безвольная оболочка, узнаваемое лицо для лёгкой продажи; их бросают на растерзание публике, которая превращает некогда живого человека в картонку, прилепленную к экрану, а затем — в посмешище, без собственного тела, без голоса, без чувств… Всем нужны только деньги, деньги, деньги, весь этот прожорливый скот только сосёт деньги, пока беспомощные люди умирают в его навозе, в грязи и нищете. И Могами не пощадит никого: проходимцев вернёт в выгребную яму, откуда они выползли, а рабов освободит и лишит их хозяев прибыльной кормушки. В конце концов, на плодах именно его труда они смогли вскормиться и расцвести... Он всё исправит, всё расставит по местам: он устроит им настоящую скотобойню, где они — пресмыкаются в массе экскрементов и бьются в судорогах, истязаемые зовом денег, а он топчет их, вспарывает брюхо за брюхом, вгрызается в тухлое мясо и поглощает их отраву — подобное растворится в подобном, — пока язык не пропитается вкусом крови... И даже после этого не остановится; он ведь не может прекратить дышать — он уже давно не дышит. — Позволите мне сесть? Высокий мелодичный голос раздался слишком живо и слишком близко. Его звучание текло плавно, гибко, изворотливо — словно вилось и оплетало духовную оболочку Могами снаружи и изнутри. От него было не загородиться; несколько мгновений голос звучал везде, в каждом волокне мирской материи, а затем четкость зрения стала возвращаться к Могами. Первое, что он увидел, был розовый цвет. Красная пелена, застелившая глаза, выцветала и прозрачнела, сливаясь с розовой тканью чьей-то одежды. Это был человек. Всего лишь человек... Значит, он не представляет угрозы. Однако сквозь ауру Могами он прошёл как сквозь пустой воздух: она не смогла даже стереть рассеянную улыбку с его красных губ. А молчание он бесстыже истолковал как разрешение и успел усесться за столик. Поначалу Могами не понял, кто перед ним оказался: женщина или мужчина. Мягкие изящные черты лица, напомаженные губы, одно плечо явно голее другого… Всё такое яркое, крикливое — вызывающе раскрытые, распахнутые цвета. Но если приглядеться… Эти встрёпанные волосы — они торчат, будто усики, кажется, даже чуть-чуть шевелятся. Крупные серьги — округлые спирали — скрученные хоботки. Ногти — безупречные, неестественно гладкие и аккуратные — и собранные из драгоценных квадратиков браслеты — это всё чешуйки… «Бабочка» — подумал Могами. И всё-таки силуэт незнакомца выглядел женственным — но не женским. — Кто… ты такой? — проговорил Могами. С непривычки язык слушался очень плохо. Незнакомец принял этот вопрос за попытку разузнать его имя и легко ответил: — Мацуо. Мацуо… Что он такое? Могами не сомневался в своей ауре: она ощущалась как никогда отчётливой и едкой, и даже женщина через столик от них поторопилась покинуть кафе, прижимая ладонь к груди. Человек, сидящий перед Могами, продолжал непринуждённо улыбаться и красоваться распахнутыми крыльями. Этот Мацуо… был чертовски странным, но от него совсем не чувствовалось опасности. Только непонятное намерение, которое не измеришь и не прощупаешь, но которое невозможно пропустить мимо себя. Мацуо не сводил с Могами взгляда правильно очерченных глаз. — Понравилась газировка? — спросил он наконец. Могами удивлённо вскинул брови. О чём он говорит? Что за глупости?.. Мацуо указал элегантным пальцем вниз, на столик, и Могами рефлекторно опустил взгляд. Ах да. Пластиковый стакан, который якобы он опустошил… Мацуо принял Могами за человека. Быть может, его вера была настолько сильна, что позволила ему безболезненно пройти сквозь барьер… Странно. Но неплохо. А вот энтузиазм и искорки в глазах — совсем наоборот… И убрать его прямо здесь и сейчас не представляется возможным. Какая жалость. — Да… — ответил Могами. Понадеялся, что односложные ответы быстро наскучат собеседнику, и тот устранит себя сам. — Какая она была на вкус? Да… Нет… Не подходит. Могами досадливо прикусил язык, десятилетиями не ощущавший вкусов. Правильный ответ даже не выдумать: всё смешивается в одну серую пресную кашу. — Возможно, ты не любишь газировку… — сказал Мацуо в ответ на его молчание. — Что насчёт сладостей? Печенье? Жвачка? Маршмеллоу? Ты ведь наверняка любишь их есть? Разве люди так часто говорят о еде во время первого знакомства? Что-то было не так: то ли в тоне его голоса, то ли в том, как покачиваются серьги-хоботки в его ушах, то ли в неподвижных, безумных, раздробленных мелкой сеткой зрачках. Он так тщательно это прячет… ему точно есть, что скрывать. Возможно, Могами стоило придержать язык, но теперь он жаждал раскрыть этот секрет — и разделаться с ним раз и навсегда. — С чего это ты взял? — угрожающе спросил он. — Сладости помогают мне почувствовать себя лучше… — произнёс Мацуо; его голос неожиданно стал вязким и тягучим, как… пудинг. — Особенно клубничные тянучки. Особенно когда мне грустно и страшно… Так тяжело, что я мог бы убить себя. Ты когда-нибудь чувствовал себя так? Чувствовал ли?.. Могами тряхнул головой: теперь ему нужно было внимательно следить за ладонями Мацуо, которые обе внезапно оказались на столешнице. Почему-то представлялось, как он тянется дальше, и ладонь накрывает ладонь… И Могами хотелось отдёрнуться: он слишком явно ощущал это потное, ползучее, наэлектризованное касание. Но Мацуо больше не шевелился. Он продолжал перебирать вопрос за вопросом, словно заколдованные карты, одна из которых обязана принадлежать Могами. — Тревога? Скорбь? Обида? Гнев? Какое-то из этих чувств ты ощущаешь ярче остальных… Правда ведь? Хочешь отомстить кому-то? Могами хочет отомстить… Сейчас он не может на это отвлекаться. Перед ним сидит человек. Чужой, причудливый, непостижимый… Каков бы ни был его мотив, он не может быть хорошим. Его нужно убить… Мацуо лукаво склонил голову к плечу — хоботки, усики качнулись; он как бы говорил: это — твоя карта. И Могами не знал, как отказаться... Стоит ли отказываться. — У тебя есть ещё какие-нибудь хобби? — спросил Мацуо. У Могами есть хобби... Нет. Хотя бы ответить просто... Он покачал головой, не отпуская взглядом сетчатые зрачки, пытаясь зацепиться хоть за одну клеточку, чтобы пробраться внутрь и понять — как, как ему это сделать... Как разорвать его возмутительные крылья, как выдернуть жадный хоботок, как размазать мохнатое тельце подошвой по асфальту, уйти и не оборачиваться. Главное — потом не оборачиваться... — Не может такого быть, — сказал Мацуо. — Что-то точно есть... Иначе бы ты не выглядел так... — Он застенчиво усмехнулся и махнул рукой. — Я забегаю вперёд... Ты увлекаешься плаванием? Может, стрельбой? Архитектурой? Химия, биология? О! Коллекционируешь насекомых? Что-то шевельнулось в сознании Могами: что-то глубоко запрятанное, покрытое слоем пыли, но сокровенное. Кажется, при жизни он действительно занимался этим. Ещё совсем в юности, когда у него было свободное время и он мог без отвращения проводить его наедине с собой. Это был его маленький, теплый, личный уголок, передышка от публичной жизни. Могами не мог поверить, что осколок этого тепла так хорошо сохранился в нём... Что этот странный человек своими безупречно аккуратными юркими пальцами смог отыскать его, и вытащить, и раскрыть... Что же такое... Это не... Так нельзя... Глупости, ерунда, иллюзия — его обманывали, его развращали — но он смотрел и смотрел на дурманяще розовые крылья, и в груди разрасталось чувство, будто стоит ему прекратить, и мир обрушится. — Нет... Ты больше похож на того, кто увлекается туризмом, — сказал Мацуо. — Знаешь... Путешествия, уединение, расширение границ знакомого человеку мира... Опасность дикой природы. И рюкзаки, палатки... Узлы, верёвки. Это тебе нравится, не так ли?.. Это ему нравится — именно так... Он поглощён... Он поглощён глазами напротив, и когда Мацуо чуть наклоняет голову вперёд, ближе, ближе к нему, они становятся такими броскими, острыми, меткими... Когда он склоняет голову, каждая линия, каждая чёрточка туши, каждая ворсинка ресниц, каждая частичка небрежно рассыпанной по щекам пыльцы румянца собираются в ослепительно чёткий, правильный витраж, который, кажется, был продуман за долгие века до этого момента, и теперь ничто другое не имеет смысла... Мацуо... должен умереть. Иначе это никогда не прекратится. Стекло его глаз должно разбиться, чтобы из трещин хлынул свежий воздух. Воздух... Могами так нужен воздух — иначе он задохнётся... Что угодно ради этого: он готов вырезать, выгрызть, вырвать горло Мацуо, забрать себе, лишь бы дышать... Он не выдержит больше ни секунды. И, словно услышав его бессловесную мольбу, Мацуо выпрямил голову. Витраж распался. Пока что... Веки Мацуо были полуприкрыты, пылкие красные губы сложились в расслабленную, вседозволяющую улыбку. — Ты очень мне нравишься... — сказал он. — Уйдём отсюда? Да! Да... Он сам сделал шаг... Он сам предложил... И теперь Могами не нужно искать повод, чтобы отвести Мацуо в место потише и перекрасить его розовые крылья в алый. Он вспорет ему брюхо... Нет, перережет глотку... Нет... Задушит. И расщепит на тонкие ленты: что-то настолько ужасающе, фундаментально извращённое не должно существовать во вселенной и никогда не станет целым снова... — Я знаю прекрасное место неподалёку отсюда. Там собираются твои... единомышленники. Пойдём. Мацуо резво подскочил из-за столика — Могами сделал то же самое, будто его потянуло следом. Он едва мог вспомнить, зачем вообще пришёл в это кафе... Локации быстро сменяли одна другую. Входная дверь, лестница, тротуар, переулок… Мацуо шёл впереди, Могами — сразу за ним. Его шаги никогда не были легче. Все его стремления сошлись в одной точке — тёмной, глухой, безвыходной, сковывающей намертво, — где всё закончится. Мацуо так наивен… Сам ведёт его, куда нужно, радостно и последний раз в жизни раскинув крылья. Тени безлюдного переулка сгущались над ними. И в одно неуловимое мгновение оттенки смещались так причудливо, что розовая спина Мацуо показалась Могами оранжевой. И он вспоминал… Ещё одно пыльное воспоминание. Гусеницы некоторых видов бабочек поедают ядовитые растения, чтобы их тело, преобразившись в крылатую форму, пропиталось отравой. Некоторые из них даже источают яд в атмосферу… Оранжевые бабочки… Неужели… Сейчас. Нужно действовать сейчас: они зашли достаточно далеко. Бледная нагая шея Мацуо мягко светится в водянистых тенях переулка. Никто не услышит… Никто не увидит… Они одни под многотонной толщей мрака, который не даст вздохнуть. Руки Могами тянутся к тонкой фарфоровой — сломится одним движением — шее… Мацуо замедляет шаг. Оборачивается… И Могами со стонущим вздохом падает на колени. Его щека упирается в подставленное плечо. Руки немеют и опускаются, и мутнеющим взором он видит, как его пальцы крошатся и рассыпаются в мелкую труху. Он пытается вырваться, пытается дёрнуться, оградиться, закричать — но тьма наваливается всей неподъёмной тушей и парализует тело. Он не чувствует пальцев, лодыжек, локтей — всё выше и выше, кусочек за кусочком отрывают и смалывают. И только чужие руки из подплавленного льда обнимают его за плечи, мажут тело холодной плёнчатой водой, а голос сладким сиропом льётся в уши: — Вот так, мой прелестный. Мой ненаглядный... Подожди ещё немного. И Мацуо смеётся, и в его смехе звучит мучительная ласковость, и Могами пьёт и пьёт её, захлёбываясь, выворачиваясь наизнанку — только вот изнанки уже нет… Внешности тоже нет… Он ничего не видит… Он ошибся… Мацуо — не человек… Злой дух, демон, божество? Шинигами?.. Несуществующее тело Могами изнывает в чужой власти, в страшной неизвестности: если он сейчас закричит — то ли прикажет прекратить, то ли будет умолять дать больше. Поэтому он молчит. Не может забыться, не может уничтожить себя, не может сопротивляться шёпоту: — Больше с тобой не случится ничего плохого. Гнусная, омерзительная ложь… Вся, вся эта реальность — поганый, невозможный, невыносимый лихорадочный бред, кошмар, в котором Могами не может оставаться, нет, нет, нет! И в последний раз он пытается закричать, порвать связки во мнимом горле, но закричать, и вдыхает… И воздух переполняет его. Щекочет ноздри. Ласкает грудь. Из беспросветной глубины Могами вынесло на мелководье, прогретое летним солнцем от сонной поверхности до чистого шелковистого песка. Он свободен, он может вскочить, бежать, сравнять весь мир с землёй… Но не хочет. Ему так хорошо… Вдыхает раз, другой, третий… Но удушья не наступает. Плохого нет. Не было. Не будет. Здесь, в этой крошечной капсуле солнечного света… Пожалуй, он останется ещё чуть-чуть. Засыпая, он чувствовал на языке вкус клубничной тянучки.