игла кощеева

И вот, эта улица Войди в этот дом Поднимись на восьмой этаж Позвони в звонок Постучи в эту дверь И тебе никто не откроет Беги, дурак! Вниз по лестничной клетке, сквозь записки на стенках Позабытые навсегда Вниз по лестничной клетке, как ожоги на побелке Непонятны как и я

***

      В детстве Дина обожала зиму: новогодние конфеты, сладкие мандарины и бесконечная снежная гладь, простиравшаяся за её домом. Сколько времени она провела, катаясь с горок, играя в догонялки и беззаботно хохоча с друзьями, несмотря на покалывание в алых от холода щеках.       Сейчас же зима угнетала: равнодушные сугробы, в которых вязли ноги, навязчивый снегопад, застилавший глаза, и бесконечная ночь, которая недобро наблюдала за миром и с которой не справлялись никакие фонари.       Дина по инерции двигалась вдоль уставших домов. Но шаги её бодрые — ведь мешкать одной на улице в такое время всё равно что подписать себе смертный приговор. Внутри душу рвало на кусочки: хотелось взвыть, прямо на месте свернуться в калачик и зарыдать. Это время года стало даваться Дине слишком тяжело.       Поднявшись по бетонной лестнице тёплого подъезда, девушка постучала в дверь квартиры на третьем этаже. Тишина. Постучала вновь. Не дождавшись ответа, она со вздохом закатила глаза и, встав на цыпочки, достала ключ, хитро спрятанный в этажном щитке. Устало открыла входную дверь. Дине нужно было передать Кощею информацию, случайно подслушанную в автобусе в разговоре двоих чужих группировщиков, а подонок даже дверь ей открыть не мог.       Пока Дина закрывала замок, она заметила, что в квартире было тихо. Как-то неправильно тихо. Девушке не понравилась такая тишина, к тому же странно воняло ацетоном. Не разуваясь, она с тяжёлым сердцем шагнула до гостиной и заглянула внутрь. Бутылка молока выскользнула из её рук и разбилась, но девушка не обратила на это внимания.       Кощей бледной тенью растянулся на красном кресле у окна без сознания. Рукав чёрной рубашки закатан выше локтя, жгут на плече, следы уколов на сгибе руки. Блять.       В два шага подойдя к нему, Дина заметила посиневшие губы и ткнула двумя пальцами в шею в поисках пульса. Слабо, но она ощутила биение. Девушка попыталась растормошить мужчину.       — Костя! — Дина трясла его за плечо, затем стала хлопать по щеке. — Костя, блять, просыпайся.       Кощей нахмурился и замычал в ответ. Живой. Дина не переставала звать его, пока он не открыл глаза. Она наклонилась и прищурилась: зрачки ссужены, но взгляд, кажется, не пустой. Метнувшись на кухню, девушка принесла оттуда железный чайник с ещё тёплой водой и вылила часть на голову мужчины. Затем под его бормотание чего-то нелестного в свой адрес Дина наказала ему пить. Он нехотя отхлебнул из носика. Девушка подтолкнула чайник в его руке:       — Пей, а то сдохнешь, идиот, — он морщился в ответ на голос, показавшийся ему излишне громким. — Я за Русом сбегаю и вернусь. Пей.       Очередной грубый хлопок по щеке, последовал за тем, как Кощей закрыл глаза, прислонив носик чайника к губам.              — Не спи, понял?! — чуть истерично воскликнула Дина.       Он промолчал, но открыл глаза и сделал ещё один глоток, недовольно уставившись на девушку исподлобья. Дина со всех ног рванула из квартиры. Преодолев лестницу, она толкнула дверь подъезда и оказалась на заснеженной улице. Кажется, она плакала. Ноги подворачивались на рыхлом снегу, но Дина не останавливалась. Достигнув нужного дома, девушка взбежала на второй этаж и стала долбиться в квартиру, громко выкрикивая имя её обитателя. Через несколько минут дверь открылась, на пороге стоял заспанный молодой человек:       — Чё случилось, блять, Дина? — прохрипел он, пробегая пальцами по своим взъерошенным светлым волосам. — Ночь на дворе, юләркәй.       С того момента картинка стала смазанной. Снаружи Дина — образец собранности и хладнокровия, внутри — маленькая девочка в состоянии дикой паники. После короткого объяснения что произошло, хмурый Рустем быстро собрал необходимое по квартире, стянул куртку с крючка на стене, и уже вдвоём они возвращались в квартиру Кощея. Дина с трудом поспевала за длинноногим мужчиной в спортивных штанах, который, казалось, совершенно не замечал тяжелых погодных условий. Девушке оставалось только, задыхаясь, прыгать по протоптанным им на снегу следам. Всего около двадцати минут вне квартиры Кощея показались Дине вечностью. Из воспоминаний об обратной дороге осталось только ощущение, что она тонула в сугробах и собственной беспомощности, пока морозная ночь норовила сожрать её, клацая зубами за спиной.       Добравшись до квартиры, Рустем сразу прошёл к Кощею. К моменту их возвращения он всё так же сидел на кресле, уставившись в стену. Пустой чайник стоял на полу рядом. Светловолосый мужчина сказал Дине согреть ещё воды, чем она и занялась, а он в это время полуперевёл-полуперенес Кощея на диван. Девушка беспрекословно выполняла просьбы Рустема, читая слова по его губам, так как уши заполнил шум. Мужчина вводил Кощею какие-то препараты, проверял его пульс, пока Дина сидела на полу позади светловолосого врача-самоучки.       Когда Рустем закончил все манипуляции и вздохнул, выпрямляясь, Дина тоже выдохнула, но стала искать следы беспокойства на его лице. Не заметив ничего, она сделала вывод, что с Кощеем всё будет в порядке, и поднялась, предлагая гостю чай. Блондин согласился. На кухне холодными руками Дина заварила две кружки чая и достала вафли из верхнего шкафчика.       — Молодец, что меня позвала, — сказал Рустем, устало потирая переносицу и вздыхая над кружкой чая. — Когда очнется, въеби ему хорошенько от меня.       Дина молчала, положив подбородок на подтянутые к груди колени. Странно было спокойно пить чай с вафлями после того, как болезненно близкий ей человек чуть не умер полчаса назад.       — Ты как? — осторожно спросил Рустем, подмечая угрюмую молчаливость девушки, которой обычно палец в рот не клади. Мужчина откусил щедрый кусок вафли, внимательно разглядывая Дину.       — Нормально, — выдохнула она, моргнув. — Это не я сегодня чуть до смерти не обкололась.       Рустем сделал большой глоток, осушив почти полчашки. Для него происходящее давно стало самой настоящей, хотя, возможно, и не самой приглядной обыденностью. Профдеформация. Ничего хорошего. Затем он прочистил горло и, нахмурившись, в заключение собственных мыслей произнес:       — Слушай, я этого не говорил, но бросай его нахуй, а?       Дина вскинула брови, поёжившись. Он продолжил рассуждать:       — Ты же нормальная девка, вот и найди себе не ширяльщика.       Рустем перевел взгляд на белые занавески — скромную защиту от любопытных глаз ночи — очевидно подбирая и взвешивая свои следующие слова:       — Ему недолго осталось: он же героинщик. Прибавь к этому, что колется он не чистым герычем, а самодельной чернушкой. Считай, уже сейчас почти жмурик. Если не от примесей сдохнет, то от передоза, если не от передоза, так подхватит что-нибудь смертельное из общей иглы. Ты видела его ноги?       Дина напряженно уставилась в глаза Рустема. Он не отводил взгляда, уверенный в своих словах.       — Беги, Дина, — протянул по слогам он, постучав пальцем по столу. Через мгновение тишины мужчина встал и потянулся. Девушка поставила кружки в раковину и последовала за гостем в прихожую, где она оперлась спиной о стену, пока он стал обуваться.       — Русик, ты же сам барыжишь? — заметила Дина, складывая руки на груди.       — Но не пускаю по вене, юләркәй, — улыбнувшись, он поднял палец, довольный, что может внести немного своеобразного, но юмора в ситуацию. — И я никого ни к чему не принуждаю, шприцы никому в руки не сую.       Дина молчала.       — Время такое, все как могут выживают, сопля, — пожал плечами Рустем, делая вывод.       Когда мужчина ушёл, Дина, ещё раз заглянув в гостиную и удостоверившись по мерно вздымающейся груди, что Кощей живой, направилась на кухню и снова поставила чайник. Сполоснула кружки и заварила себе крепкого чаю, добавив в него три ложки сахара, Дина забралась на табуретку, подтягивая ноги к груди в поисках комфорта.       Пачка сигарет привлекла её внимание. Не выдержав внезапной ломки, Дина вытащила одну сигарету и, найдя спички на кухонном столе, прикурила. Она встала на табуретку и открыла форточку, чтобы выдыхать едкий дым и стряхивать пепел. Выкурив две сигареты, девушка зло вышвырнула остатки пачки в окно: они не принесли ей даже ложного чувства утешения.       Вернулась в гостиную. Свернулась калачиком в твёрдом кресле и задумчиво поглядела на Кощея, распластавшегося на диване напротив. Она снова здесь. Вдруг Кощей прохрипел, даже не поворачивая головы:       — Сигарету дай.       — Нету, — ответила она взъерошенно.       — Пачка на кухне, — раздраженно бросил он.       — Скурила всю, — холодно отозвалась Дина.       — Дура, — выплюнул Кощей, очевидно ставя точку в разговоре.       Обожгло. Дина впервые обратила внимание на внутреннее ощущение, что что-то не так. Как давно оно поселилось в её сердце? Кажется, и правда нужно бежать. Она прислушалась к дыханию Кощея и сама перестала дышать, испугавшись своей последней мысли.       Дина представила, как встает и уходит, но затем почему-то снова и снова оказывается на исходном месте. Месте, из которого она бежит со всех ног без оглядки и которое в мгновение ока догоняет и проглатывает её без следа. Дина чувствовала себя добычей, ожидающей неминуемой гибели в брюхе чудовища, зелёные стенки желудка которого давили на неё, казалось, чудище клокотало.       Девушка мёрзла на беленой кухонной табуретке, глядя на своего личного монстра. Дина убегала от него, и он старался держаться от неё в стороне: оба понимали, что у них нет будущего, а настоящее зыбко. Только они все равно оказывались вместе. Словно злой рок из раза в раз возвращал их на эту кухню, с каждым разом всё более искалеченных жизнью и друг другом.       Эта квартира стала клеткой, окутанной сигаретным дымом. Кощей курил и неотрывно смотрел на Дину. В его тёмных глазах нельзя было разглядеть его истинных помыслов. Он вытянул руку и без видимых усилий притянул к себе табуретку, на которой сидела Дина. Девушка, потеряв равновесие, чуть не упала, но Кощей вовремя вцепился в её плечо, удерживая её в положении сидя.       Теперь расстояние между их лицами оставалось совсем небольшим, и Дина вдруг почувствовала себя ещё более уязвимой. Как злодей из страшной русской сказки, Кощей, чуя страх девушки, ухмыльнулся одним уголком губ, а его глаза остались такими же холодными, как тёмная озерная вода.       Дина распахнула глаза, рвано вдыхая через нос. Кощей всё также спал. Свет уличных фонарей беззастенчиво исследовал комнату, жёлтыми полосами дотягиваясь до дальней стены. Почувствовав, что конечности затекли, Дина встала и потянулась, замирая в таком положении на несколько секунд. Вдруг она шагнула к серванту и нашарила карандаш в одном из нижних ящиков. Решительно прошла на кухню, оглянулась, обегая помещение глазами, и стащила с подоконника газету. Не садясь за стол, она вывела записку.       Слова набегали одно на другое, чувства рвались из ноющей груди скорее на бумагу. Говорит, что любит, но больше так не может, просит не искать и не печалиться излишне. Просит позаботиться о самом себе.       Дописав, Дина, всё ещё не до конца веря в происходящее, поскорее надела куртку и шапку, стала завязывать шнурки. Выполняя эти простые действия, она все силы отдавала на то, чтобы не зайти в гостиную. Знала, что тогда не выдержит и останется. А ей нужно себя спасать. Бежать отсюда как можно дальше.       Выйдя из квартиры, Дина закрыла за собой дверь и спрятала ключ в обычное место, разжимая кулак с щемящей тоской в сердце. Всё это — большая ошибка, нужно вернуться и выкинуть ту глупую бумажку, вернуться и сесть у Кощея в ногах, вернуться и охранять сон его, пока он не проснется. Сквозняк подъезда остудил пылающую голову, выравнивая поток мыслей. Дина глубоко вдохнула и, отчаянно борясь с собой, направилась вниз по лестничной клетке.       Чудом не столкнувшись ни с кем на своём пути, Дина добралась до остановки и села на последний жёлтый автобус до центра. Проносясь за окном, знакомые улицы жёлтыми фонарями молчаливо махали девушке на прощание. Дина не сознавала сколь важное место родной город занимает в её сердце, пока не решилась покинуть его. Каждый поворот пестрил воспоминаниями, яркими пятнами в мрачных дворах.       На Главном вокзале в это время оказалось не очень многолюдно. Два крепких мента в массивных пальто, туго затянутых ремнями, смеялись у входа. Розовощекие от мороза они были похожи на крупных снегирей. Стараясь по привычке не коситься на блюстителей правопорядка, Дина прошла к кассам дальнего следования.       Девушка взяла билет на ближайший поезд: Москва — Сургут. Кассирша, подозрительно хмурясь, оформила необходимые документы. Отдавая билет Дине, она на секунду замешкалась, не выпуская бумажку из рук — было заметно, что какой-то вопрос так и хочет сорваться с кончика её языка. Замешательство длилось всего секунду — кассирша разжала пальцы и Дина несколько растерянно засунула билет за пазуху. Как только девушка отошла от кассы, женщина закрыла окошко, выставив табличку: «Обед.»       До отправления поезда оставалось ещё два часа. Дина направилась в уборную. Увидев своё отражение в мутном зеркале над умывальником, девушка поняла реакцию кассирши и удивилась, почему здешние менты не взяли её в оборот. Глаза красные из-за лопнувших капилляров, блестят нездорово. Кожа бледнее обычного, и только щеки ярко-алые от мороза. Губы потрескались оттого, что, сама не заметив, искусала их в кровь.       Сделав глубокий вдох, Дина умылась холодной водой, благо горячей всё равно не было, и вернулась в зал ожидания. Без труда найдя свободную лавку у стены, Дина сняла куртку и постелила её на твёрдую поверхность. Девушка легла и спрятала лицо в мягкую замшу. Тихонько заплакала.       Чуть поодаль сидела семья из четырёх человек: дети несмотря на поздний час были полны энергии, и их весёлый смех эхом уносился в высокий потолок. Мама делала им замечания, и дети старались общаться тише, но детство прекрасно в своём непостоянстве, и они вскоре возвращались к своей обычной громкой речи. Ещё, недалеко два пожилых мужчины играли в шахматы. Они общались друг с другом на языке жестов, очень оживленно, хмурясь и периодически указывая на доску.       Когда слёзы кончились, Дина продолжила лежать, уткнув лицо в куртку. Закрыв глаза и уставившись в яркую темноту собственных век, девушка старалась освободить голову от назойливых мыслей.       Через какое-то время Дина заметила, что вокруг тихо — когда именно наступила абсолютная тишина, она не знала. Вскинувшись, девушка оглядела зал: пусто. Взглянула на огромный циферблат на стене: до отправления оставалось меньше четверти часа. Она вскочила, одеваясь на ходу, и побежала на платформу.       Её соседями оказались спящий на верхней полке мужчина и глядевшая в окно с нижней полки бабушка. Женщина сразу заметила припухшие глаза, нервозность и отсутствие сумок у своей молодой соседки. Не став ни о чем расспрашивать Дину, бабушка с мягкой улыбкой угостила её бэлишом и чаем и уверила, что всё всегда возвращается на круги своя, как бы плохо иногда не бывало. Дина чуть снова не расплакалась — на этот раз от чужой доброты.       Только голова Дины коснулась подушки, девушка тут же заснула. Тяжесть мыслей утянула её в забытье. Следующим вечером по прибытии в Тюмень проводница разбудила Дину не очень нежными толчками в плечо. Попрощавшись с доброй старушкой и потирая плечо, на котором наверняка появится синяк, девушка вышагнула из поезда на платформу, на ходу накидывая куртку.       Провожая взглядом тёпло-жёлтые глаза убегающего поезда-странника, залихватски свистнувшего ей на прощание, Дина глубоко вздохнула и с затеплившейся улыбкой подумала — всё будет хорошо.

***

      Кощей кое-как разлепил глаза во второй половине дня, и был встречен равнодушием беленого потолка. Раскалывающаяся голова грубо пресекала любую попытку к установлению порядка в собственных мыслях. Да и сами мысли были рваные и короткие.       — Дина, — призывно простонал он, вспомнив, что вчера был не один. Он верил, что девушка где-то рядом. Ошивается в квартире, по обыкновению читая какую-нибудь книжку.       Квартира отозвалась безмолвием. Никаких шорохов и девичьих вздохов. Кощей ещё сильнее нахмурился, к тому же его начал раздражать дневной свет, нагло льющийся в комнату. Под окном промчался весёлый детский смех.       С недовольным хрипом Кощей тяжело встал и, сильно покачнувшись, осел обратно на диван. Посидев пару минут и сморгнув темень с глаз, он встал и направился на кухню.       Хотелось курить. Отсутствие Дины под рукой вызывало раздражение. Придя на кухню и оказавшись в объятиях пустоты, он всё больше распалялся и думал о том, что этой девке сейчас лучше не попадаться ему под руку.       Сигарет нигде не было. Кощей заглянул в холодильник в поисках молока. Тоже нет. В больную голову пришла мысль о том, что Дина вышла за молоком и скоро вернется. Мужчина надеялся, что у глупой девки хватит ума купить ему в магазине пачку сигарет.       Всё тело ныло. Он упал на табурет и протяжно вздохнул, потирая лицо руками. Уперев локоть в стол, Кощей уронил голову на ладонь. Ему было необходимо привычное ощущение острых ноготков на затылке. И ловких пальцев на ноющих плечах. И водки тоже бы выпить, только бы не было так плохо.       Он попытался выпрямиться — к локтю прилипла газета. С яркой вспышкой раздражения Кощей отлепил её и чуть не откинул в сторону, но в последний момент заметил какие-то карандашные каракули и хмуро поднёс их глазам.       Каракули оказались знакомым почерком, подпорченным явной спешкой. Мужчина с трудом разбирал слова, но с каждым понятым словом начинал всё больше сомневаться в их реальности.       Перечитал. Перевернул газету несколько раз в поисках пояснения, продолжения, а лучше опровержения написанных слов. Но больше ничего. Только тупое объявление о продаже гаража, зацепившее внимание своей непримечательностью. Кощей зло разорвал газету и швырнул её на пол. Уставился в одну точку. Ушла.       Затем сбросил всё со стола. И опять затих, упав на табурет, зарывая пальцы в волосах. Ушла.       Маринад растекался по полу, обволакивая кусочки разбитого стекла и некрасивые соленые помидоры. Кощей вскочил. Вот же сука. Ушла.       Ну ничего, он её из-под земли достанет. Вернёт домой. И тогда ей, ой, как не поздоровится. Из квартиры, блять, больше не выйдет без его присмотра.       Но сначала нужно вернуть себе ясность ума. А потом уже и за своей дурой непутевой можно отправляться.       Он порыскал по всем кухонным шкафам и наконец нашёл бутылку «Столичной». Мужчина раскупорил водку и, налив себе граненый стакан, опрокинул его, не закусив после. Шумно выдохнул, ощутив хорошо знакомое обманчивое тёпло.       Довольный собой, мурлыкая какую-то блатную песню под нос, Кощей доставал всё необходимое из своих тайников: закопченную консервную банку и ложку, железную миску, нож, затем мешочек с коробочками мака. Должным образом приготовив смесь, он набрал её в шприц через ватку и сделал себе инъекцию.       Весь тяжёлый и спутанный ком мыслей исчез, и вместо него возникло неописуемое блаженство, достигнуть которого Кощей мог теперь только таким путем. Мужчина сел на табурет у стены, улыбаясь.       Мир вокруг так прекрасен, и хуй там с этой тупой девкой, пока у него есть приход, пока яд разливается по венам, отравляя мозг и тело.       Ему уже ничего не нужно. Он будет медленно убивать себя, ошибочно и слепо принимая верную погибель за единственное спасение.       А Дина убежала, выбрала себя и обрела спасение истинное, и Кощей уже никогда не дотянется до неё своими жадными руками, душащими всякую возможность счастья.