Что такое голод?

      - Что такое голод?       Этот вопрос Дмитрий Михайлович задавал раз в две недели. Не чаще и не реже. Никакой динамики у пациентки не было, но вдруг что-то в этот раз изменится?       Лавина сжала пальцы рук на шортах.       - Лавина, мы договаривались о честной беседе. Помнишь?       - Помню, – бросила девушка. – Голод – это ложный сигнал организма.       Врач еле заметно свёл брови и уже понял, что и в этот раз изменений нет и не будет.       Ещё две недели безрезультатно…       - Почему ложный?       - Потому что, сколько бы сигналов о голоде ни поступало в мозг, мы от этого не умираем.       Лавина была наполовину в своих мыслях и отвечала лишь то, что действительно думала.       - И не умрём?       Вопрос в лоб. Умно... Как всегда.       Девушка стиснула зубы.       Дмитрий Михайлович тяжело выпустил весь воздух из лёгких, затем кивнул и показал рукой в сторону двери, поняв, что вновь не дождётся ответа от пациентки.       Лавина встала со стула и быстро вышла из душного помещения.

***       - Эй, а извиниться?       Лавину толкнуло в стену что-то мимо проходящее. Оказывается, этим «чем-то» был парень.       Чёрные волосы, слегка свободные джинсы и лёгкая куртка – наподобие джинсовки – нараспашку с белой футболкой под ней.       Парень остановился и обернулся.       Увидев девушку, незнакомец презрительно улыбнулся. Но взгляд не отвёл, а наоборот – всем корпусом развернулся к Лавине.       Та скрестила руки на груди и облокотилась о стену, сведя брови.       На бёдрах висели – действительно висели – ярко-жёлтые шорты, туго затянутые шнурками, на ногах были голубые носки и больничные тапки, а грудную клетку должен был обтягивать оранжевый топ, но и он был несколько свободный. Русые волосы завязаны в пучок красной резинкой.       Правда, все эти цвета замечались отнюдь не в первую очередь. В первую очередь парень увидел не просто плоский, а впалый живот (получается, его и не было), ноги, каждую из которых можно было почти что обхватить, сложив ладони в круг, ужасно тонкие запястья, острые плечи и ключицы.       Видя эту картину, незнакомец расставил широко ноги и сунул руки в карманы, оставив большие пальцы снаружи.       - Не сломал я тебя своим плечом?       На такую едкую фразу Лавина лишь усмехнулась и закатила глаза:       - Цела.       - Супер, – бросил брюнет и уже развернулся, собравшись уходить, как вдруг услышал:       - Ты никогда не отличался душевностью, Лёша.

***       Лавина лежала у себя в палате и читала, когда с порога послышалось:       - Соглашусь.       Девушка подняла голову, медленно  возвращаясь в реальность, и увидела Алексея. Лёшу Курбанова (почему не ЧУРБАНова?).       - Я никогда не отличался душевностью, – пояснил Курбанов.       Допустим.       Он бесцеремонно прошёл в палату. Лавина захлопнула книгу и села поудобнее.       - И что ты хотел?       - На тебя посмотреть, – парень впился ярко-синими, ледяными глазами в девушку.       - Зачем? – тёмные глаза Лавины могли бы запросто прожечь дыру в молодом человеке...       Молчание.       - Ты что тут забыла?       Как же грубо...       - А ты?       Стиснутые зубы, быстрые шаги и захлопнувшаяся дверь – вот ответ. А ведь они просто могли спокойно узнать о причинах нахождения каждого в этой злосчастной больнице.       Хотя… Нет. Лавина прекрасно знала Лёшину причину.

***       Когда-то они были друзьями. Правда, и полными противоположностями друг друга. Постоянно весёлая, жизнерадостная, а порой и слишком разговорчивая Лавина и угрюмый, неэмоциональный Лёша. Из-за этого дружба долго не продлилась. Девушке надоело постоянно пытаться растормошить парня и вывести хоть на какие-нибудь эмоции. Ей хотелось живого общения и безудержного веселья. Но тот даже ничего не сказал при последней ссоре и просто ушёл. Так, лет пять назад, и прекратилось общение ребят.

***       Лавина уже два месяца жила (а точнее, существовала) в больнице. Знала каждый коридор, всех врачей и медсестёр со всех смен. А ещё одна женщина стала ей по-настоящему близка.       Она лежала через две палаты от Лавины, и её звали Ольга.       Женщина, лет пятидесяти двух, с постоянным пучком из угольно-чёрных волос с небольшой сединой. Блёкло-зелёные глаза и неглубокие морщины придавали лицу некое спокойствие.       Каждый день две пациентки пересекались в коридоре, где начинался их двух– или трёхчасовой разговор. Темы менялись с молниеносной скоростью и почти никогда не касались семей или болезней. Однако Ольга знала диагноз Лавины, а Лавина – диагноз Ольги.

***       - Мам, ты как?       Алексей зашёл в палату к матери.       Ольга подняла глаза на сына и улыбнулась.       - Да так же, Лёша.       Парень натянул самую лживую и оттого противную улыбку и сел на стул.       Каждое посещение просто убивало Курбанова изнутри, когда он видел свою мать и понимал, что никак не может помочь ей избавиться от рака четвёртой стадии... Каким же жалким Алексей себя чувствовал.

***       - Ты прости, я знаю, что мы договаривались не затрагивать тему наших болезней, но... – Ольга растерянно смотрела в пол. – Со мной-то всё понятно, а вот с тобой... – женщина наконец подняла глаза на подругу «по несчастью».       Ольга и Лавина сидели в некой «зоне отдыха» в самом конце больничного коридора. Она была предназначена как для родственников пациентов, так и для самих больных, чтобы они могли отвлечься от такой уже приевшейся блёклой обстановки больницы.       Лавина молча смотрела в стену, но вскоре ответила:       - У меня ничего не меняется. Всё стабильно, если можно так сказать.       - Ты вообще не пытаешься выкарабкаться?       Голос Ольги вдруг стал серьёзным, но в конце фразы всё же дрогнул.       Лавина сжала кулаки.       - У меня анорексия. Я в больнице из-за того, что организм начал отказываться жить. Откуда мне выбираться?       В груди Алексея появилась необъяснимая тяжесть, когда он, стоя за углом, услышал резкие слова Лавины.

***       Вновь сеанс у Дмитрия Михайловича, и вновь никаких изменений, кроме одного: прошло ещё две недели.       Да. Каждое новое посещение психотерапевта было лишь новой отметкой времени, проведённого в стенах больницы. Просто новый зарубок ручкой врача на жизни пациента.       Выйдя из кабинета, девушка заметила Лёшу, сидящего прямо напротив двери.       Курбанов поднял голову.       Их взгляды на секунду встретились, но Лавина быстрым шагом направилась в свою палату, пытаясь игнорировать дикое чувство тревоги.       - Да не беги ты...       Девушка резко остановилась и тяжело вздохнула, прикрыв на секунду глаза. Сердце упало.       - Я вот не пойму: ты от меня убегаешь или же от себя?       Алексей медленно встал со скамейки и направился к Лавине, всё ещё стоящей к нему спиной. В руках у него был какой-то маленький мячик.       - Да ты можешь не напрягаться, не отвечать. А то не дай бог последние силы выговоришь и прямо здесь грохнешься. Давай хотя бы до палаты дойдём, что ли. Тебе как, помочь?       Алексей был уже напротив Лавины. Он слегка нагнулся вперёд, присел, опёрся руками на колени и попытался заглянуть в глаза девушки, которые та упорно прятала, якобы рассматривая пол.       - Прекрати, – голос Лавины дрожал.       - Не трать силы!       Курбанов выпрямился и погрозил указательным пальцем. Через считанные секунды на его лице была уже дикая ярость, а мячик полетел в стену.

***       - Я не понимаю, почему ты так зол становишься при любом упоминании Лавины...       В палате своей матери Лёша находился почти каждый день, и сегодняшний не стал исключением.       Ольга грустными глазами смотрела на сына. Но тот отвёл взгляд в сторону и сжал ладони в кулаки.       - Да потому что она строит из себя глупую девчонку, прикидывается больной, а на самом деле насилует себя и свой организм, морит голодом! Или она не из-за этого сюда попала?       Услышав настолько гневный голос сына и увидев его чуть ли не звериный взгляд, женщина ничего не ответила.       - Я вообще не понимаю, как ты можешь её защищать. У неё долбаная анорексия! Ей стоит лишь взять себя в руки и съесть хоть что-то! А ты, будучи с пожирающим самого себя организмом, борешься за каждый чёртов день жизни!       Алексей тяжело задышал, когда понял, что впервые за долгое время сорвался на крик.       Парень ожидал чего угодно от матери, но не...       - Нет, сынок, ты не прав... – на лице Ольги появилась лёгкая, вымученная улыбка. – Это ты думаешь, что у Лавины всё именно так. Но...       - Хочешь сказать, что не так?!       Лёша вскочил со стула, и его голос сорвался.       Дверь в палату скрипнула и закрылась полностью. Ведь до этого там была щель, которую никто не замечал. Как и стоящей за ней девушки, на тёмные глаза которой наворачивались слёзы.

***       Лавина сидела в «зоне отдыха» и читала. С Алексеем они почти не пересекались, а если такое и происходило, то девушка максимально его игнорировала.       Сейчас же именно он направлялся в её сторону. Медленно и даже слегка неуверенно. Совсем не так, как это могло бы быть примерно месяц назад.       Лавина знала, что это он идёт. Но решила сделать вид, что совершенно не замечает.       - Не делай вид, что тебе всё равно.       Курбанов уже сидел сбоку от девушки. Но та никак не отреагировала.       - Хорошо, помолчим.       Алексей откинулся на спинку кресла и запрокинул голову.       Лавины хватило на пять минут:       - А ты не пробовал хоть раз быть просто человеком? – голос звучал грубо.       Взгляд ледяных глаз встретился с тёмно-коричневыми.       - Прости, что? – надменная фраза, как всегда. – Мне тебе заказать цирковую программу сюда, чтобы ты заговорила со мной?       - Хоть раз быть нормальным. К чему это всё напускное? Хоть раз побудь человеком.       Девушка захлопнула книгу, последний раз гневно посмотрела на бывшего друга и направилась в свою палату.       Через несколько секунд из-за угла вышла Ольга.       Алексей посмотрел на мать и будто прочитал в её глазах: «Лёша... это перебор, сыночек...».       Курбанов тяжело выдохнул.       - Ты всегда такой с ней был. Почему? Почему ты не хочешь действительно ей открыться? – Ольга всё же решилась на слова, оставив идею мучить своим безмолвным (но всё же таким говорящим) взглядом сына. – Я же помню, как она к тебе относилась, пылинки сдувала, чуть ли не в клоуна рядом с тобой превращалась...       - А я боюсь ей слишком сильно открыться. Я боюсь, что она меня слишком хорошо узнает.       Лёд в глазах треснул...

***       Лавина лежала у себя в палате, вся обвитая трубочками и проводками, словно лианами. Кожа была бледная, с сероватым отливом, а сама девушка даже глаза не открывала. Правая рука – из которой торчал катетер, а оттуда трубочка и капельница – лежала сбоку от тела и слегка дрожала. Различные датчики, прикреплённые к худощавому телу и отображающие на экране его состояния, еле слышно пищали с периодичностью в несколько секунд.       Послышались шаги.       Девушка открыла глаза и увидела Лёшу, уже стоящего в метре от неё.       - Какая же ты жалкая...       Гениальная фраза, не находите?       Лавина закрыла глаза:       - А я смотрю, ты «сама вежливость».       Голос был хриплый и будто сонный.       - Я прекрасно помню, что ты мне сказала тогда, Лавина. И догадываюсь, что ты слышала, что я матери своей про тебя говорил. Ну, или кричал.       Сухие губы девушки дрогнули в слабой ухмылке.       - Ты же близко с моей матерью общаешься, так?       Лавина кивнула.       - И ты знала изначально, что это моя мама?       Вновь кивок.       К чему этот допрос?       Воцарилось слишком громкое молчание…       - Я так полагаю, ты прекрасно помнишь и вряд ли забудешь, что я сказал матери про тебя и твою болезнь.       - И зачем мне это сейчас? Сказал и сказал. Я тебя не заставляю как-то мне сочувствовать, поэтому можешь не утруждать себя.       Лавина прочистила горло, продолжая всё так же лежать с закрытыми глазами. Она не видела, что на лице Алексея впервые за долгое время было столько эмоций сразу. Что у него в целом было столько эмоций.       - Почему ты думаешь...       - Лёша, – девушка перебила Курбанова, резко открыв глаза, в которых так и плескалась нарастающая злость. – Ты так долго добивался от меня равнодушия, спокойствия и чего-то размеренного в общении. Я тебе сейчас это даю в неограниченном объёме: не лезу с общением вот уже несколько лет, эмоций ноль, и вот сейчас я даже для себя самой удивительно размеренная. Я не хочу ничего знать от тебя или о тебе.       В конце ещё могла прозвучать фраза «как ты и хотел» или «доволен?», но саднящее сердце не позволило ничего из этого сказать.       Лавина прервала речь, но глаза закрывать не спешила.       На лице парня появилась разочарованная улыбка, по которой можно было понять его мысли: «Я так и знал...». И когда взгляд Алексея перешёл на стену, девушке показалось, что это конец так называемого – хоть и слабо – разговора, и отвернула лицо к стене. Курбанов же ответил:       - Я никогда и никому не позволяю приближаться к себе в эмоциональном плане. Я никогда не подпускаю к себе людей, только чтобы потом мне же и не стало хуже, чем уже есть.       Лавина вновь посмотрела на Курбанова и прошептала:       - Да ты чёртов эгоист.       - Знаю. Сложно оставаться открытым человеком, когда тебя отец постоянно бил, начиная с самого детства, за любой громкий крик или восторг.       Девушка смотрела в ледяные глаза. Они стали... таять?       - Разве я раньше был таким? – Лёша сделал шаг к койке. – Разве таким я был в десять лет?       На глаза парня начали наворачиваться слёзы, а Лавина была не в силах отвести взгляд.       Через мгновение Лёша зажмурился и свёл брови, будто его пнули в живот и он корчится от боли:       - Вот почему я никого к себе не подпускал. Потому что тогда все увидят это, – он обвёл указательным пальцем своё лицо, по которому уже струились слёзы. Голос надломился. – Увидят меня прежнего, которого я давно закопал и не хотел доставать.       Ребята молчали. Лавина смотрела куда-то в стену, а брюнет в пол.       Но в какой-то момент из раздумий девушку вывел тихий, но истерический смех.       - Вот мы и встретились: два психопата. Мы оба прячем себя настоящих, оба всех отталкиваем. Или, хочешь сказать, твоя болезнь – это другое? Разве ты осталась прежняя с ней?       - Так что же тебе мешает быть прежним? – услышал брюнет вместо ответа.       Лицо Алексея стало сравнимо с ровной непробиваемой глыбой.       - А тебе?       Больше парень не мог находиться в палате старой знакомой.

***       - Почему ты не можешь хотя бы попробовать начать лечение?       Лавина и Лёша сидели в «зоне отдыха». Курбанов нашёл девушку, когда шёл в столовую, в которую в итоге так и не попал.       Общение ребят было ещё очень далеко от дружеского, но они хотя бы не бегали друг от друга, не шугались.       - Почему ты не хочешь поговорить действительно по-честному с психотерапевтом? – не унимался Алексей. Он смотрел холодным, но пронзительным взглядом на знакомую. А та сидела и теребила привычные жёлтые шорты пальцами.       - Подойди сейчас к алкоголику и скажи то же самое...       - При чём здесь пьяницы?       - А при том... – Лавина подняла глаза на Лёшу, но тот не дал ей закончить.       - Пьянство, наркомания и прочее – это одно, а твоя... твой недуг – совершенно...       - Другое? – истерический смешок и дрогнувший голос. – Да это такая же психологическая фигня. Анорексия – это своего рода наркомания. Ты каждый раз хочешь всё больше и больше, а организм продолжает умирать.       - Так ты сама это прекрасно понимаешь, в чём проблема?       Молчание.       Как ответить на это?       - Знаешь, в чём особенность психических расстройств? Вот представь красный цвет. Представил?       Кивок.       - Что такое красный цвет?       Брюнет задумался:       - В смысле?       - Ладно, давай по-другому. Что ты знаешь красного цвета?       - Яблоки могут быть, помидоры, роза, кровь, в конце концов.       - Да, правильно. А теперь объясни этот цвет слепому.       Кажется, Алексей понял, что хотела сказать Лавина...       - И вот в данной ситуации ты являешься слепым. А я сижу с тарелкой красных яблок в руках.       Минута молчания прошла незаметно. И тогда девушка продолжила:       - Ты спрашивал, в чём же проблема начать лечение?       Еле заметный кивок.       - А в том, что я не помню, как жить без анорексии.

***       Когда Лавина открыла дверь в свою палату после очередной сдачи анализов, то увидела Лёшу. Он был погружён в свои мысли. Девушка растерялась:       - И что это значит?       Брюнет поднял голову. Ни состояние, ни выражение лица не изменились.       Вместо обычного ответа Алексей встал со стула и, подойдя к девушке, резко схватил её за кисть, на секунду подумав, что может сломать ту.       Лавина не успела ничего сказать, как уже оказалась перед большим зеркалом. Хватка Курбанова была мёртвой.       Быстрыми движениями он задрал вверх длинную свободную футболку на девушке, чтобы виднелся чёрный бюстгальтер, а свободные штаны закатал по самые бёдра.       - Зачем? – грубо спросил Лёша. – Зачем тебе это всё?       Рёбра Лавины можно было пересчитать: их обтягивала тонкая белёсая кожа. Тазовые кости сильно выпирали, а сами ноги, казалось, можно было сломать при самом слабом ударе.       Рассматривая такое тело своей знакомой, брюнет почувствовал, как его ноги слабеют, а в голове крутится только одна мысль: «Нет-нет-нет, это же не может быть правдой!». Но все мысли оборвал дрожащий голос:       - Ты конченый кретин, Лёша, – по левой щеке девушки скатилась слеза.       Отвернувшись от зеркала и оказавшись лицом к лицу с Курбановым, Лавина спросила:       - Почему ты, чёрт возьми, не можешь стать человеком и скинуть грёбаный костюм Люцифера?       Такая реакция выбила из груди парня последний воздух.       Прикрыв глаза и тревожно усмехнувшись, Лёша ответил такой знакомой и оттого смешной фразой:       - Потому что я не помню, как по-другому.

***       - Лавина, что такое голод? – послышалось из кабинета Дмитрия Михайловича.       Алексей стоял возле прикрытой двери. Сердце бешено колотилось, а ладони вспотели.       Брюнет ждал ответа Лавины.       Услышав, как та прочищает горло, парень прикрыл глаза.