Самый сладкий

Волосы растрепались за день. Расчески с собой конечно же нет. Зато есть пачка сигарет. Салли тихо вздыхает, когда слышит, что друг чиркает зажигалкой во второй раз. Немного сутулится. Думает, что этого не видно, но Джонсон улавливает любые изменения. Он знает, что Салли не любит, когда он курит много, хотя сам периодически просит закурить. Ларри лишь глухо усмехается легко ударяя парня в плечо. – Не начинай, чел. Краем глаза можно уловить как уши у Салли слегка приподнимаются. Он улыбается. – Не буду.

***

Фишер бывает немногословен. Обычно он предпочитает слушать, а не говорить, но Ларри считает, что это ни разу не минус. К тому же, для Ларри он часто делает исключения. Да и тишина с ним всегда... Наполненная. Мягкая и обволакивающая. Ты всегда словно кожей ощущаешь то, с каким усердием Салли впитывает и пропускает через себя всë, что ты ему говоришь. И одни лишь его глаза и иногда сжимающиеся руки говорят больше, чем от других звучащие вслух вымученные ответы, лишь бы заполнить тишину. Почему вообще все так еë боятся? Фишер не боится тишины. Он напротив, боится резких звуков, шумной толпы и криков. Во время совместного просмотра очередного второсортного ужастика на пыльной кассете Салли вздрагивает и сжимает рукава своей кофты пальцами, а у Ларри сжимается сердце. Рука ложится на острое плечо и слегка поглаживает. – Всë норм? – Ага. Джонсон знает всë без слов. Он двигается ближе и приобнимает друга за плечи. Очень волнительный момент. Снова они замирают и почти не дышат. Страшно двинуться и случайно всë сломать, спугнуть чужое отчаянно, словно птица в клетке-рëбрах, бьющееся сердце.

***

Они долго говорят перед сном. Отчасти только потому, что им нравится подолгу слушать голоса друг друга, когда Салли вновь остаётся на ночь в подвале. Бархатный полушëпот, свет единственной горящей в большой комнате лампы. Двинься немного - прикоснëшься к чужому телу. Это страшно. Иногда они неловко переглядываются и потом долго смотрят в потолок, думая о чем-то своëм. Или, что вероятнее, их общем. А потом вновь перешëптываются, периодически покрываясь мурашками, когда чужой голос кажется особенно глубоким. Настолько глубоким, что с мурашками пробирается под кожу и трогает до самой души, сердца, желудка, или что там еще находится в середине груди. Они чувствуют, нет, видят друг друга насквозь. Видят бурю, бушующую у каждого из них внутри. И только глупо улыбаются, понимая, что человек напротив, кажется, чувствует то же, что и он сам. Они говорят обо всëм на свете, только не об этом. А что тут скажешь? Кажется, они любят друг друга так сильно, как никто и никогда не любил. Но только как друзья. Или нет? Это сложно. Всë что между ними происходит - абсолютно правильно. Не нужно ничего говорить. И думать тоже не нужно. Одеяло тихо шуршит. На плечо Фишера ложится тëплая ладонь. В висок ударяет чужое дыхание. Колонка едва слышно нашëптывает знакомые мотивы смысловой фальсификации. Сердца стучат в такт музыке. Они робко пытаются придвинуться друг к другу чуточку ближе. И каждый наивно думает что второй этого не замечает, а у самих аж дыхание перехватывает тем сильнее, чем явственнее они ощущают, что расстояние между ними сокращается всë быстрее и становится всë "неприличнее".

***

То, что между ними происходит – самый сладкий этап. Самый мучительно-прекрасный и волшебный период. Это пик, на котором дух захватывает от одного лишь взгляда. Это страх признания, даже если вы знаете, что это взаимно. Это эйфория и блядские насекомые, щекочущие своими маленькими лапками и крылышками твои и без того неспокойные внутренности, готовые в комок скрутиться когда он рядом. То, что между ними происходит – абсолютно правильно. Они оба это знают. Но пока не готовы сказать вслух. То, что между ними происходит – искренняя и очень желанная, но слегка пугающая, первая подростковая любовь.