Из швейных нитей и соли

Они были похожи на забальзамированное отрочество – эти наискось прошитые подростки с перочинными запястьями и глазами-сувенирами. Что-то жуткое и безнадёжно влюблённое сквозило в потрескавшихся улыбках. Что-то печальное мерещилось в торопливом мелькании пальцев. Хёнджин поправил футболку, большую не по размеру, чтобы не мешала. Обезглавленный нетерпением Чонин звонко щёлкнул колпачком иглы. Шприц обнажили. — Кошка сегодня расцарапала мне бедро, — признался Хёнджин. Чонин едва отвлёкся и быстро мелькнул по нему взглядом. — Ты к ней лез? — Нет. Убирал мусор от игрушек. Она разорвала плюшевому зайцу брюхо и отгрызла голову. Прикинь? — Наверное, она решила, что это только её заяц, — рассудил Чонин и стукнул пальцем по шприцу. — Жгут? — Она просто вредная тварь, — он заёрзал. — Я никогда не делал ей ничего плохого. Кормлю её, пока мамы нет. Лоток убираю тоже я. И не трогаю лишний раз – как будто я не знаю, в каком гробу она видала мою компанию. Хёнджин обвязал плечо чуть выше локтя спортивной резинкой – на гимнастике они использовали такую для разминки. Лента податливо растянулась, а потом сжалась. Кожа вспыхнула. На худощавой руке мгновенно расцвели вены. — Хочешь, обработаю? — предложил Чонин. Хёнджин подавился смехом, застрявшем в глотке. Мазнул ребром ладони по глазам и ссёк с ресниц дурную влагу, выступившую от хохота. Было душно. — Да херня. К утру пройдёт. Комната. Комната: клетка из гирлянд, плакатов и книжных шкафов. Философы осуждающе дышали с пожелтевших от времени страниц. Пыль напоминала песок, наслоившись. Плотные шторы защищали от света и здравомыслия, оно пробивалось тонкими полосками сквозь щели и растворялось, едва вспоров воздух. А воздух пах брусникой. Вареньем, чаем в пакетиках, печеньем со сливочным кремом. Безнадёжно утраченным прошлым. Бездарно упущенным будущим. И кружки сгрудились у края стола, сбившись в стаю, и журналы были равнодушно распахнуты, разодраны, расчленены. Наклейки с блёстками впечатались в столешницу. — Я сказал брату, что иду в кинотеатр, — соткровенничал Чонин. — Давай вену. Они всегда признавались друг другу в том, о чём врали родственникам – но не чтобы их истории сходились, если вдруг кто-то спросит. Никто никогда не спрашивал. Наверное, им было нужно оставаться честными хоть с кем-то; или хотя бы пытаться быть. У них гнили предсердия. У них так невыносимо разлагались души. Хёнджин протянул руку. Чонин отметил: — Хуёво выглядит. — Отлично, — рассмеялся Хёнджин. — Отлично. По телевизору должны были показывать «Эй, Арнольд!». Хёнджин обожал мультсериалы, когда был помладше. Но время шло, и в сетке передач под «Арнольда» оставалось всё меньше места – его никто не смотрел. Наверное, это было потому, что все, кто когда-то любил мультфильм, выросли. Репоголовый мальчик уходил в прошлое. А другой мальчик – с разноцветными венами и именем-проклятием – уходил в будущее. В будущем его никто не ждал. — Тц, — вырвалось. — Больно. — Прости. Игла вскопала кожу. Чонин орудовал метко, но никогда не заботливо. Измученная впадина вздулась сильнее. Чонин догнал иглу до конца и кивнул: — Развязывай. Резина, отпуская, хлестнула по плечу. Под потолком болтались лебеди из оригами. Их Хёнджин с Чонином сложили прошедшей весной, целую стаю, хотя Хёнджин даже не был уверен, живут ли лебеди стаями. Рассудил: всякий согласится жить стаей, если достаточно измучить. Хёнджинова стая: они двое. Он и Чонин. Он и анафема. Он и игла в вене. Вот такая стая. Итак, под потолком болтались лебеди. Они были подвешены на швейные нити и лениво крутились всякий раз, как в комнату пробирался сквозняк. Философы, наблюдающие с полок, принялись наливаться жизнью и полезли из книг. Хёнджин прочитал Макиавелли в двенадцать, а Канта – в четырнадцать. Он знал, что сказал бы Кант на все их с Чонином развлечения. — Порядок? — уточнил Чонин. Хёнджин улыбнулся, прикрыв бумажные веки. — Заебись. Вена жгла. Что-то, похожее на разбавленную перцем воду, текло в ней. И разъедало мясо. И грело. Чонин дожал поршень до конца и вытянул шприц. Хёнджин рухнул на спину, на подушки, и рухнул на самое дно. В очередной раз. — Ничего на самом деле не существует. Это была одна из бессмысленных, бессвязных вещей, которые Хёнджин любил выдавать в таком состоянии. Чонин давно перестал обращать внимание. Но для Хёнджина они были богоспасительны, эти мысли. Они, неосязаемые и неказистые, были наконец оформлены. Овеществлены. И они существовали – безусловно. Хёнджин ловил их руками, как ловил ос, тонувших летом в баке с водой, он вытягивал их на поверхность и дул на крылья, смотря, как они расправляются. Пахло налитой июльской листвой. Вселенная набухла. Она раздалась во все стороны и зазвучала ворохом асинхронных духовых. Локоть с внутренней стороны чесался. Хёнджин непроизвольно потянулся, и пальцы, исполненные тонких полых костей, врылись в кожу, как во влажную землю. Она действительно отдавала влагой – под ногтями моментально стало липко. Его ударили по запястью. — Расчешешь, — предупредили. Он с неохотой оставил. Дышать становилось труднее – и поэтому легче. На грудь навалилось мироздание; навалившись, продавило грудную клетку. Но в лёгких цвело. И цветение это в мгновение разразилось пыльцой, а пыльца достигла головы и забилась в переносицу. В носу стало сладко-сладко. Осчастливленный, Хёнджин улыбнулся. — Если ни на что не смотреть, — сказал он, но мысль не закончил. Конца у неё не было. Чонин возник у его бока – мягкая ватная игрушка с тёплыми коленями. Приткнулся рядом, боднув лбом под ребро. Он был молчалив, безмятежен и неоспорим, как сам Бог. В нём можно было не сомневаться. Хёнджин поймал его сухую ладонь своей прохладной и морщинистой, как у старика. В этом не было ничего ни романтичного, ни сексуального – только какая-то собачья верность друг другу и взаимный возлюбленный эскапизм в самолинчевании. Чонин пристроился щекой на плече, продавив острой скулой вмятину. Свет капал с гирлянд, превращался в сладкую воду. Газировку. «Севен-ап» с лаймом. Хёнджин приоткрыл рот, прошёлся языком-наждачкой по мягким губам, и те радостно закровили. Кровь тоже была со вкусом лайма. И это было вкусно. И это было хорошо. — Ты такой бестолковый, — вздохнул Чонин с самой большой любовью, на которую, наверное, был способен. Хёнджин вновь рассмеялся. — Давай завтра сходим за воздушными шариками. Воздушные шарики мерещились везде, но Хёнджин знал, что они не настоящие – потому что не открывал глаз. Метафизический Чонин распадался на вероятности и снова возникал под его боком. Счастье обвалилось вместо крыши, проломило балки и рухнуло, как подкошенное. — Давай. Лебеди сорвались с потолка. Душившие их нити наконец лопнули. И лопнуло что-то в виске Хёнджина – прямо около правого глаза, глубоко под черепной костью. Тёплая жидкость наполнила голову-копилку. Это было странно и немного нелепо – как мгновенно отнялись пальцы. Куда-то оторвались ладони. Не стало ступней. Хёнджин онемел шеей – и как-то сразу весь стал единообразен. Ему подумалось вдруг – всего на мгновение! – что кошка, наверное, не виновата. Что дело, наверное, в нём самом. Что он, может быть, заслуживает такого, или просто не заслуживает ничего кроме. И неожиданно стало легче. Очень бессмысленно, бездарно, но – легче. Трахея заледенела. Первым перестал видеть правый глаз. Заснувший к этому моменту Чонин не застал причудливой жутковатой улыбки, распоровшей Хёнджину лицо. Жаль, что гримаса не вышла посимпатичнее. Хорошо, что рот не разорвало. Но через какое-то время Хёнджина отпустило – и лицо снова стало безмятежно-счастливым. Прохладный нос зарылся в пушистую шевелюру Чонина. К утру бедро не прошло. Только окоченело.