Колобок

* * *

В завязке Горшок всегда набирает — это естественно. Организм с удвоенным рвением просит жрать, потому что режим героиновой диеты слит, и тело пытается наверстать упущенное, восстановить иссякшие запасы, отложить жирка на случай, если спокойствие вновь будет расшатано и Михе станет не до еды, потому что у него на завтрак, обед и ужин — доза. Вмазаться и хотя бы с пола себя соскрести. Какое там есть. Всё равно в кумаре никакое жраньё не лезет в глотку. Миха в такие моменты питается святым духом и отстреливает все претензии на подходе увесистой авторитетной фразой: «Художник должен быть голодным, ё-моё». Князь с голодовкой категорически не согласен и именно потому обладает налитыми формами: румяными, покруглевшими (кое-где лоснящимися на фотках) щеками и крутыми боками, а выглядит при том здоровым и довольным жизнью человеком. И стихи пишутся, и картинки рисуются на сытый желудок лучше. А вот Миша пробившегося пузца не то что стесняется, но точно чувствует себя не в своём лучшем весе. Сутулится сильнее обычного, хотя и так скособочен сколиозом промеж лопаток, таскает шмотки, которые должны скрыть лишние залежи жиров, но нихрена не преуспевает в своём начинании. На концертах потеет насквозь. Тряпки облепляют живот и мощные плечи, чётче намечая формы, но Миха слишком увлечён музыкой и не тянется оправлять одежду, оставляя Андрею роскошную возможность наблюдать из первых рядов, как задирается кофта, а ремень с громадной бляхой впивается в складку на самом низу живота, до красноты натирает. Когда Мишка смотрит на фотографии и записи, ржёт и специально надувается, как шар. И щёки, и живот. Ещё и становится врастопырку, приглашая бодаться. Андрей думает: «Какой огромный!» и его всё устраивает. Плохо только то, что по утрам ноги и руки у Горшка начинают отекать, скачет давление и донимает одышка: на концертах, на лестнице, во время секса. Мишке тяжеловато, но и Андрею нелегко не приносить пожрать на двоих или вообще протестовать, если он застаёт Миху страстно впивающимся зубами в очередной пирожок, который он урвал на дозаправке. На Горшка табличку повесь: «Не подкармливать медведя», а всё равно руки тянутся как-то порадовать. Ему страшно, что Горшок сорвётся и с такой же страстью перекинется торфяным пожаром обратно на хмурый. Заедать проще и безопаснее. Гормоны счастья тоже вырабатываются, но без губительных последствий опиоидного синтетического яда. Близкие это быстро просекают и принимаются компульсивно закармливать Миху, будто отвлекая, переключая внимание. После трудного дня Андрей ложится рядом с ним, предполагая, что Мишка уснул, пока он плескался в душе: лицо расслабленное, живот поднимается и опадает из-за сопящего дыхания, перерастающего в храп. Но стоит Андрею стащить кусок второго пледа (на которой Горшок улёгся), как Миша уже глядит на него, томясь в желании что-то спросить. Андрей по глазам видит и умещает голову на локте, приготовляясь слушать. — Андрюх, а я это, сильно жирный? — Миха щупает пузцо, оттягивает кожу до красноты, задумчиво жуёт щёку. — Не, — как думает, так и говорит Князь. Для своего богатырского роста — самое то, но килограммы играют не в пользу всех Михиных болячек. Андрей тянется к бедру со светлыми неброскими растяжками, запускает пальцы под тугую резинку трусов, гладит врезавшиеся отпечатки, а лбом припадает к плечу. Мишке тяжело, у него в крови зависимость, а Андрею где-то даже совестно, потому что ему нравится, как выглядит Горшок. Любым нравится: тощим и вихрастым, безукоризненным шатеном, набравшим и остриженным, с броской сединой, густо разбавляющей цвет. Даже с гнилыми от наркоты зубами. В конце концов, тело — просто тело, и по большому счёту, всё равно, что с ним, лишь бы живое. Вот и вся ценность тела: сберегать внеземной Мишкин разум. Князь бездумно мнёт Мишин тёплый живот и бока, как кот, помнящий, что это такое — сосать мамку: блаженно пахнет родным и хочется поглубже зарыться носом. Даже если выпустить когти — не прогонит, стерпит, снесёт. Горшок не вырывается, привлекает ближе, теснее к широкой груди. Заметно мягче, заметно рыхлее, но всё такой же знакомый и родной. Где раньше были подвздошные гребни крупных костей, сейчас налитая кожа. Рёбер не сосчитать на глазок, а на ощупь щекотно. Горшок повизгивает, сучит длинными ногами, сбивая простынь и щекотать Андрей бросает. Крепко целует в щёку, в губы, желает спокойной ночи и отворачивается, сморённый усталостью, засыпает. Если Миха что-то для себя решает, этого потом из головы у него и клином не вышибить. Слушать о Мишкиных фикс-идеях — это как грызть сыр с плесенью: удовольствие изысканное, но на любителя. Андрей как раз из таких. В этот раз Горшок решает, что нужно заняться спортом. Надутым жиром быть фигово, а вот быть на массе — это ровная тема. Князь предлагает тайский бокс. Миша воодушевляется. Сначала говнится на приставку «тайский», потом докапывается, чем тайский не обычный, потом в нём просыпается деятельный активист, перед которым и пучины морские разверзаюся, заслышав слоновий топот с берега. Андрей чинно вышагивает след во след по дефолту. Как мальчик за тем печально известным королём. Но не орёт, уличая в том, что король-то голый — вид сзади его устраивает. Князь и сам давно думает заняться боксом по-серьёзке, да вот одному влом. Спортом заниматься — это не водку глушить в три горла́, тут поддержка нужна, чтобы не отсохнуть ко второй тренировке, потому что одряблевшие мышцы стенают и на рабочий лад настраиваться не хотят. Можно сказать, что желание Князя и потребность Горшка синхронизируются после стольких лет, проведённых вместе. Здо́рово, что Андрей вспоминает про бокс, а не про киркпинар шутки ради. Затрахался бы объяснять Мишке, почему это не прилюдное порево, не извращенская бадяга, а серьёзный спорт. И вообще, в Турции другой менталитет. С мерилами принципиально разнящейся культуры лезть бесполезно. В зале с высокими окнами пахнет волосяными матами и свежей краской, а тренер совсем не похож на тайца, но это мелочи. Андрей с Мишей перед ним стоят, как школьники в шеренге на физре, вытянувшись по росту, пинают друг друга по голеням и ржут. После тренировки на ржать сил нет. Гоняют их, как сидоровых коз: что с одного, что с другого сходит сто потов. В душевой они одни, в двух соседних кабинках, и Миша, не смывая с тела мыло, забредает к Андрею в гости, шлёпая ступнями по скользкому кафелю; возбуждённый на адреналине, вспененный, с безволосой, пошедшей пунцовыми пятнами решительности грудью. Сложно к нему, такому, остаться равнодушным. Андрей догадывается, что выглядит точно как Мишкино отражение: с рябью томительной нужды во взгляде, взвинченный и отзывчивый в его неуклюжих ласковых руках. Им не привыкать урывать мгновения наедине, когда ни попадя, потому что бытность совершенно не озабочена тем, чтобы подбросить подходящий момент для любви. В том, что сейчас они вместе, только их заслуга. Спихивать всё на божественное провидение, свести на нет каждый неловкий шаг навстречу, каждую горькую неудачу и сладкое, упоительное торжество, когда, наконец, после танцев на битом стекле выходило. Оба слишком ценят для того, чтобы так просто забыть, чего стоило находиться рядом и смотреть в одном направлении. Кто прошлое помянет, тому, как известно, глаз вон. А кто забудет, тому оба. На двоих у них два глаза. Этого достаточно, чтобы видеть дальше своего носа. Оказаться порознь всегда успеется. Это может любой дурак, ступающий по пути наименьшего сопротивления. Они точно не дураки, они просто неумные. Миша так вдохновлён первыми результатами, что грозится перейти на пп. Князь напрягается, но готов поддерживать любые его начинания, если они не включают в себя героин. Даже те, где ему тоже придётся вынужденно за компанию «поститься», перехватывая нормальной жратвы вне дома, чтобы не смущать довольной от сытости рожей. Но Миша быстро сдувается, а из Андрея хреновый конспиратор и оба они не дураки налупиться вкусной вредной гадости на ночь. Так и встречаются глубокой ночью, как повелось, у холодильника. Ржут до тех пор, пока не надрывают животы, устроив тарарам соседям, решившим, не иначе, что на несчастных напал Щекотило. Заниматься вместе оказывается мотивирующе. Здоровый соревновательный дух, азарт и, конечно, куда без желания расправить перья и предстать во всей красе перед своим мужиком? Желание непреодолимое, как у экзотических пёстрых куриц, танцующих в лесах Амазонии брачные танцы. Так Миха получает в зубы (дантист Горшка в последний раз говорил ему: До встреч, но, надеюсь, не до скорых). От проклятий зубного спасает капа. А Князя от вывиха запястья не спасает и тейп. Дома Миха причитает, как старый дед, достаёт из морозилки начатую пачку сосисок и швыряет Андрею на колени. Горшок до сих пор не выучился нормально показывать своё волнение за других, вот и сейчас сердится, остановившись спиной к шуршащему запотешим пластиковым пакетом Князю. Недолго думая, решив, что ему не так уж и больно, Андрей незаметно, словно фокусник, вытягивает сосисочный кнут, оборачивает вокруг руки и на манер нунчака (с сопутствующей аудиодорожкой) опускает Мишке на зад. Горшок медленно поворачивается: выглядит одновременно восхищённым и возмущённым, и ловит крайнюю с другого конца сосиску. Это будет чудо, если они похудеют. Сосиски отправляются в кастрюльку, полную кипящей воды. Андрей отправляется в душ, а Миха корячится с макаронами у плиты. Выбирает бантики, потому что они пиздато смотрятся.

* * *