Воронёнок

Всё позабыв и не скорбя

Можно прожить вдали,

Но без тебя, но без тебя

Нет у меня любви.

Юлиан – Русский вальс.

      Вороний народ. Мудрые и справедливые властители гор, как же обрадовались они Иванко, своему Кроуни, что стремглав примчался к ним, едва узнал, что Каркарон выжил. А уж как оказался рад приёмный отец своему воронёнку! Обнял его так же крепко, как и названый сын, что плакал от счастья, целуя его и трепетно прижимаясь, будто век не видались. Рана бывшего царя ещё угрожала ему, и лучший лекарь Вороньего царства просил Иванко лишний раз не беспокоить Каркарона. Мальчик подчинился, но уходить не спешил. До тех пор, сказал он, пока отец не поправится, я никуда не уйду и помогу его выходить.       Никто из воронов не возражал – каждый из них так привязался к нему за двенадцать лет. Сейчас Каркарон нуждался в своём Кроуни, как никогда прежде, даже быстрее стал поправляться. Мальчик проводил с ним куда больше времени, чем прежде, и сердце старого ворона ликовало, будто ничего и не менялось. Разве что он, Каркарон, отрёкся от трона, о чём ни капли не жалел, сделав это ради Иванко. И тот ценил эту жертву. Его ласки, его забота и внимание утешали и придавали сил, и пока мальчик был рядом, полная счастья улыбка не сходила с лица Каркарона. Жалел он лишь об одном: пока рана не затянется, он не сможет обратиться в ворона и снова взлететь под небеса.       Тот долгожданный день, наконец, настал, и бывший вороний царь поднялся с ложа. Тут же став вороном, он взмыл высоко в облака – и кружил, кружил над бывшими владениями, пока не приметил Иванко, собиравшего горные травы для целебного напитка отцу. Всё время, пока он тут жил, мальчик носил чёрные одеяния ворона. Знак уважения? Нет, чувствовал Каркарон, это нечто иное. Неужели Иванко он дорог настолько, что тот хочет снова жить тут? Надо бы ему объяснить, что даже самая сильная любовь не может быть главнее любви к матери и к полноценной жизни с себе подобными.       Спустившись, Каркарон обратился в человека. Иванко бросился к нему, и едва отец опустился на колено, - зарылся пальцами в мягкие седые волосы, расцеловал родное лицо. Видя, как счастлив сын видеть его здоровым и полным сил, Каркарон, заключив Иванко в объятия, не спешил начинать разговор. Мальчик потянул его за руку показать, какие травы собрал для лекарства. Его чёрные одежды развевались по ветру, и отец задался вопросом: всегда ли Кроуни знал, что он – человек? Ни разу ведь не спрашивал отца, отчего не умеет в ворона превращаться.       Так и не решился Каркарон оттолкнуть от себя человека. Он будто обманывал самого себя, когда видел Иванко резвящимся вокруг него в одеждах ворона. Маленький Кроуни, наследник, сын. Воронёнок. Не человек.       А вскоре Иванко позвал его жить с ним и матерью в деревне. Понял, значит, что ему тут не место, но порвать прочные узы с тем, кто спас и вырастил его, так и не смог.       Облегчение и радость – первое, что испытал Каркарон, услышав эту правду. Конечно, он, как бывший царь, мог бы и дальше жить в Царстве воронов, но без Кроуни что это за жизнь? Его привязанность к сыну стала крепче после ранения, они так сблизились, будто сомнений в их родстве никогда не возникало. Поэтому Каркарон с радостью ушёл из родных гор, и вороны во главе с их новым царём Белогрудым с почётом проводили его в новую жизнь.       Минуло пять лет, которые Каркарон вместе с Иванко и его матерью счастливо прожили вместе. Эта женщина, так же, как и её сын, буквально излучала благодарность, не переставая всячески показывать своё почти преклонение перед бывшим вороньим царём. Не видать ей и сыну белого света, если б не он, Каркарон.       А Иванко, всё такой же добрый и ласковый, трудился в свои семнадцать, кормил любимых родителей. К слову, Каркарон и Маричка оставались друг другу чужими, объединяла их лишь любовь к Иванко. Для его матери Каркарон был хорошим другом и собеседником, а также спасителем её сына, но не более. И кроме безграничной благодарности ничего серьёзного она к нему не испытывала. А сам Иванко не вмешивался и не настаивал, - и словом не обмолвился. Для него Каркарон всегда был и оставался отцом, так как родного отца даже мать уже не помнила, и куда тот подевался, не ведала.       Что же могло ещё сильней сблизить их – бывшего царя воронов и приёмного сына человека? Ну конечно, изменения. Ступив на путь взросления, став юношей, Иванко столкнулся со странным чувством, которое не мог объяснить. Мать ещё не поднимала с ним эту тему, Каркарон – тоже. Так что парень оробел, впервые с этим столкнувшись. А случилось это вечером, когда, желая отцу перед сном доброй ночи, Иванко нежно обнял его с той же неизменной ребяческой лаской, когда жил среди воронов. Как в объятия, так и в поцелуи, он вкладывал всю свою нежность и любовь к приёмному отцу в самой невинной их форме, но в тот вечер к приятной истоме в груди прибавилось что-то ещё. И это что-то вдруг стало крепнуть и расти, натягивая холщовую ткань межножья. Здорово напуганный, Иванко быстро отстранился, и, пожелав отцу доброй ночи, удалился к себе.       Хорошо, Каркарон не видел, что произошло: свеча на столе уже догорала. Юркнув в постель и оттопырив штаны, Иванко долго разглядывал стояк. Нет, он и раньше так себя вёл, но безо всякого повода, и тогда юноша просто садился где-нибудь в кустах на пенёк – и делал то, что приносило облегчение. А тут он окреп именно тогда, когда они с отцом наслаждались друг дружкой, обнимались, дарили поцелуи, Иванко зарывался пальцами в его поседевшие локоны, изучал каждую чёрточку такого родного, такого счастливого лица…       Неужели и вправду из-за этого? Неужели он, Иванко, что-то должен с ним сделать?       О любви, по крайней мере, плотской, парень мало что знал. Как-то в селе к нему пристали девчонки, вовлекли в беседу, где и рассказали неоперившемуся, наивному птенцу все тонкости процесса получения детей. Иванко слушал вполуха, раздражённый их обществом, поэтому запомнил мало и был рад, что быстро отвязался от них. Теперь же, припомнив, ужаснулся.       «Пусть он не родной мне, это вовсе не значит, что природа хочет свести меня с ним. Я люблю его иначе».       Это обращение к высшим силам, увы, не помогло. Отгородиться от Каркарона Иванко не смел, прогнать – тоже. Отец так его любит, это разобьёт ему сердце. Но и признаться в том, что испытывает, юноша не мог. Всё, что он мог – стать не таким ласковым. Авось поможет. И по вечерам уже не приходил к отцу, не ласкал и не целовал его, а днём почти не замечал, и подходил, лишь когда Каркарон звал его.       Что же творится с его воронёнком, гадал обескураженный ворон. Всегда такой милый и ласковый, Кроуни изменился до неузнаваемости. От вопросов увиливал, прикасаться не давал. В обиде на что-то? Терзаясь этими мыслями, Каркарон едва не занемог, пока, видя его грусть, Иванко не пожалел отца и всё-таки признался.       - Ах, вот в чём дело, - сказал ворон и задумался. – Не бойся, мальчик мой, через это все проходят. Ещё не нашёл себе подругу? Ну ничего, ты вырос и готов, но пока очень молод, и всё у тебя впереди. Прими же мою радость и гордость за тебя, сын мой, ведь ты уже совсем взрослый. Прошу, не избегай меня. Иди сюда, скажу, как решить твою проблему.       Когда взволнованный Иванко присел рядом и склонил голову на плечо Каркарона, уткнувшись ему в шею, то чувствовал лишь благодарность – и никаких прочих, плохих, ощущений. Может, просто потому, что позавчерашним утром принёс себе облегчение там.       Знакомые, тёплые объятия любимого отца – Каркарон знал, что сейчас его сыну нужнее всего. Зарывшись в них, словно птенец в мамины перья, Иванко внимательно слушал, о чём говорил отец.       - Признаться, я тронут, Кроуни. Не спеши удивляться. Любая твоя любовь для меня – бесценный дар. Ты, человек, привязан ко мне сильнее, чем к своим, сильнее, чем даже к матери, которую мечтал отыскать. С того дня ты начал задавать вопросы, продолжаешь это делать и сейчас, что весьма похвально. Не стесняйся этого, в том числе и своих чувств. Помни, что это не грех, помни, что я не отец тебе в плотском смысле. А раз так, то и твои плотские чувства не противоречат этой истине. Люби меня, мальчик мой, как сердцу угодно, я вовсе не против.       Он ожидал, что Иванко откажется. Так и случилось. Заплакав, замотав головой, он, впрочем, сильнее прижался к отцу. Желая это пресечь, Каркарон ухватил его за руки, оторвал от себя и впился юноше в губы.       Длилось это недолго. Застывший, но покорный всего на несколько секунд, Иванко быстро опомнился, отскочил, возмущённый, вытер губы рукавом, безумно глядя на улыбку Каркарона. Между ног вновь возникло мерзкое возбуждение, но юноша не убежал. Они находились на поляне у реки, сюда почти никто не ходил из-за обилия хищников.       - Ну что? – усмехнулся Каркарон. – Улетай, воронёнок. Отец твой обидел тебя правдой любви. А мог бы многому научить, чтобы перед девушкой ты вдруг не…       - Помолчи, - грубо бросил Иванко и шагнул вперёд.       Подойдя вплотную, он поднял руку – и мягко, но настойчиво надавил на грудь Каркарона, заставляя его лечь на бревно, где они сидели.       Неожиданно покорный сыну, тот, так и лучась торжеством, отдался на растерзание.       Чёрные вороньи одеяния сброшены дожидаться конца первого сладкого соития любящих сердец. Ослабший под крепким, стройным телом, Каркарон выдыхал едва слышно тихие стоны, выгибался, покорный зову сердца, навстречу проникшему в него Иванко. Жаркие поцелуи в перерывах между неспешными движениями заводили ворона, побуждали отдаваться молодому, горячему телу до последней частицы себя. Ногти впивались в потную спину, твёрдую от напряжённых мышц, ноги подрагивали в предвкушении разрядки. Такого себя и такого Кроуни Каркарон не стыдился, он не заставил его, не вынудил – нет, он и сам, как оказалось, жаждал того же, разве что, в отличие от сына, держал себя в узде, не уверенный, что тот в него влюблён. Оказалось, счастье с удачей и тут благоволили старому ворону.       Вдавленный в это бревно быстрыми толчками сына, Каркарон ни о чём не жалел, опьянённый теперь уже всей любовью, которую только могли ему дать. Иванко близился к разрядке, разгорячённый жаркими объятиями и стонами отца, что повис на нём, двигая бёдрами навстречу, помогая насадиться поглубже. Член Каркарона тоже стоял, небольшой, но притягательный своей насыщенной багровостью. Хочет он, или нет, а сын возьмёт его в рот, как только кончит.       Ничего подобного Каркарон прежде не испытывал – в него хлынул поток семени, заполняя растянутое до предела нутро. Он выдохнул в унисон со стоном, что испустил сквозь зубы Иванко. И уже сам захотел испытать пик наслаждения. А сын уже целовал его губы и зарывался в волосы пальцами, обещая меж поцелуями, что исполнит это желание.       Выйдя из него, Иванко стал ласкать грудь и соски Каркарона, с углублений на шее спускаясь губами всё ниже, заставляя стонать громче, намного громче, пока не добрался до паха, покрывая поцелуями крепкий, торчащий член, прежде чем взять его в рот.       Вцепившись ногтями в бревно, отец подавался вперёд, умоляя начать, выгибался и постанывал, изнывая от желания, пока сын не насытился поцелуями, погрузив в себя новую игрушку – и погрузив глубоко, до самой глотки, отчего Каркарон едва не кончил, сдержавшись в последний момент. Всё его тело мелко дрожало, моля о продолжении, и сын, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и заведётся опять, стал неспешно посасывать отцу, заставляя того задыхаться от предельного возбуждения и немыслимой в его годы страсти. Свободной рукой Иванко ещё и ласкал его бёдра, заставляя всё чаще толкаться, насаживаясь внутрь сына до самого горла. Давно пройденный пик и отсрочка разрядки и мучили, и заводили Каркарона не меньше, чем внезапная смелость сына после, в общем-то, недолгого и лёгкого поцелуя. О таком любовнике он мог только мечтать и уже думал, что доживёт до трёхсот лет всё тем же отшельником, отойдя на тот свет, так ни разу и не полюбив, как должно. Сколько раз он уже вмешивался в дела людей? Впрочем, это неважно. Отныне о долгой жизни ворона можно забыть, прожив короткую человечью, зато с тем, чья любовь сильна и искренна; с тем, кто считает тебя своим, и более того – отцом, которому дарит всю любовь, какую только способно предложить живое существо другому живому существу.       Обхватив его спину ногами, Каркарон, не в силах больше удерживать сладкое томление, сдался, и, раздирая ногтями кору, выгнулся в приглушённом стоне. Выплеснул всего себя внутрь любимого Кроуни, красивого молодого воронёнка, быстро ставшего взрослым, - но истинно взрослым стал он здесь и сейчас, посреди цветущей природы, слитый воедино с любимым отцом.       Всё утихло, лишь журчание реки доносилось до них, оглушённых не испытанной ранее близостью, восторженных ею, друг другом и окрылённостью, что острее всего ощущал бескрылый Иванко, сын ворона. Эти крылья, невидные глазу, на которых они вместе достигли небес, будто и вправду росли за спиной, как если б Иванко родился у Каркарона. Отца, как уже сказано, парень не знал, а Каркарон не знал, зачем вырвал младенца из лап слуг Поганина. Но именно теперь, ощущая эту гармонию рядом с отцом, и небывалое чувство единения с ним, Иванко начал думать, что Каркарон вполне мог когда-то встречаться с его матерью под чужим обличьем. Маловероятно, но если он когда-нибудь узнает, что Каркарон ему родной, и их нынешние отношения приобретут окраску непозволительных… Нет, Иванко никогда его об этом не спросит. Потому что отныне они… они слишком далеко зашли, слишком увлеклись.       Слишком.       Отдыхая, лежали они в траве, скатившись с бревна, обнимались, с нежностью касались друг друга. Каркарон, обнимая сына, глядел в небо, ощущая спиной уродливый шрам от ножа – и улыбался. Прежняя боль, утолённая заботой, уже не тревожила, как и исцелёненная душа его, согретая и покойная. Впредь так всё и будет, пока рядом с ним его воронёнок Кроуни, в котором уже не осталось ничего чуждого. Иванко стал истинным Вороном, крылья которого Каркарон видел прямо сейчас. Большие, широкие, они почти застили небо, на которое он смотрел.       «Скоро и ты их увидишь, мальчик мой», - мысленно пообещал отец, умиротворённо улыбаясь – и обнял ещё крепче своего воронёнка, чувствуя себя самым счастливым на свете отцом.