Ворон среди белых голубей

Кащей пристально глядит в чёрное небо, закуривая сигарету за сигаретой, из носа течёт кровь, но ему, честно плевать на своё самочувствие — Вова перед ним, вот что действительно важно и нужно ему. — Вов, — тихо зовёт Кащей, закусывая щеку изнутри, — Вов, всё хорошо будет, — и в голосе нет уверенности. В Авторе должна быть уверенность, вера в слова, но, наверное, впервые Кащей чувствует себя столь погано. Страшно, мерзко от самого себя и всё же. Всё же даже морозная улица не может вправить ему мозги. — Не будет, — хрипло отозвался Адидас. Кащей потупился, тощие пальцы быстро поднесли сигарету ко рту, позволяя на мгновение. Всего лишь на одно мгновение почувствовать себя спокойным и собранным. — Адидас, — хрипит Кащей. А Вовка не смотрит. Вове плохо от одной лишь мысли, что он чувствует себя спокойно только лишь с Кащеем, что любит только этого тощего кучерявого парня, этого засранца, что заставил его пришиться. Стать частью преступного мира, стать частью улицы. — Не смей называть меня так, — поганые клички. Дают такие разве что собакам, но Вовка — Вовка не дворовая псина, которая будет вилять хвостом лишь от одной мысли о встрече с Кащеем. Тогда почему сейчас сердце бешено стучит, оставляя в мыслях лишь осознание — они нужны друг другу. Кащей, подходит сзади, стараясь обнять Вову со спины, стараясь отвлечь, успокоить, согреть. Но Вова чуть ли не отпрыгнул от него, с шипением, с остервенелыми глазами, с ненавистью во всех движениях. И Кащей отступает. Даёт Адидасу свободное пространство. Потому что кого-кого, а Адидаса он уважает. — Почему ты так, — осведомляется Кащей, и лицо у него становится таким грустным. Тихим и смиренным, таким влюблённым и честным. — И тебе не стыдно говорить такое вслух, — прикрикнул Вова, заставляя Кащея содрогнуться. — Разве мы делаем что-то плохое? — Непонимающе смотрит Кащей, слёзы стоят в карих глазах юноши; пальто нараспашку, белёсая кожа и синяки под глазами — от недосыпа. — Да, Кащей, мы не должны делать то, что делаем, — сурово отозвался Вова, не осмеливаясь смотреть в блестящие от слёз глаза. Любимые глаза, он их зацеловать готов, дарить бы им любовь и честную привязанность. Но сейчас не то время. Не то место. И никогда им не было. Кащей опустил голову. Кучерявые волосы, которые он аккуратно заплетал в пучок, закрывали его лицо. — Ты мстишь мне за Универсамовских? — Вдруг спросил он, и зрачки у парня расширяются, будто он наглухо пьян. — Что… — Вова непонимающе смотрит на парня перед собой. Глаза у Кащея становятся пустыми. Стеклянными. Бездонными. — Ты жалеешь, что связался со мной тогда, прости за это, — хрипло проговорил Кащей, грустно усмехаясь, — я понял, Адидас, я всё понял, — шипел он. — Че, ты блять, понял, — выругался Вова, чувствуя себя более чем уязвимым. Он всегда винил в своих поступках Кащея, но почему он никогда не задумывался, что Кащей всегда спрашивал его перед тем, как начать действовать? Он точно спрашивал его — хочет ли он пришиться, хочет ли быть с улицей, хочет ли и понимает ли опасность. Он спрашивал его даже в постели, спрашивал, не больно ли ему, не страшно ли. А Адидас никогда не спрашивал. Его слова были законом, неписанным правилом, неизменной константой. — Прости, Адидас, прости меня, — шептал Кащей, зарываясь пальцами в непослушные волосы. — Заткнись, идиот, — Вова дрожал. Страх бил по всему его телу. Такая искренняя жалость и такая чёткая линия привязанности. — Адидас, прошу, не уезжай, ты же… ты же умрёшь, что же тогда… как же Универсамовские? Адидас, ты не можешь так поступить с нами… со мной, — всё тише и тише говорил Кащей, и слова его резали уши получше любого ножа. — Нет никаких нас, ты всегда был странным, чёрным вороном, среди белых голубей, убирайся отсюда, — кричал Адидас. И руки сами собой обхватили острые скулы Кащея, сами собой губы впечатались в губы кучерявого рыдающего парня. — Я вернусь, понял? — Уверенно произнёс Вова, а потом с силой ударил Кащея по носу. Наотмашь, так, чтобы в глазах парня засверкали звёзды. Так Вова и оставил Кащея лежать на снегу, стенающего, всего измазанного в собственной крови. В груди болью ныла совесть, но его поезд отправляется в восемь утра, а на дворе уже как двадцать две минуты часа ночи. Вова не оборачивается, потому что если остановится и хоть раз взглянет на всхлипывающего позади парня — уехать не сможет. А ему надо. Перед глазами мелькают сцены их первой встречи — вот он, главный спортсмен школы, выдающийся ученик и просто умный парень. И Кащей. Казалось, эта кличка была у него с рождения, казалось, будто даже в паспорте эта кличка была вписана. Они разговорились на уроке физкультуры, когда Вовка неудачно подвернул ногу. Кащей никогда не занимался — постоянные справки, то кашель, то ангина, то скарлатина, то ещё какая-нибудь пакость. Кащей рассказал ему о группировках, Суворов же без умолку болтал о книгах и о мечте стать военным. Простое общение быстро стало крепкой дружбой, Кащей научил его правильно курить, Кащей замолвил за него словечко, Кащей, Кащей, Кащей. Вся жизнь Адидаса стала существовать вокруг Кащея, они были неразлучны, были близки и были одержимы друг другом. А когда Кащей спросил — можно ли ему поцеловать Вову, тот даже помыслить не мог, что это странно. Это было правильно от начала и до конца, с Кащеем это было необходимо. Именно поэтому, Адидасу нужно уехать. Покинуть улицы до неопределённого момента. Заглушить все свои чувства, спрятать их как можно дальше, забыть их и больше никогда, слышите, никогда не вспоминать. Но даже так. Спустя два грёбанных года, Вова не смог отделаться от этого гнетущего ощущения. А когда его глаза встретились с глазами Кащея, он тут же понял — помнит, гадина, хранил в себе обиду два года и теперь будет мучить его. А потом, совсем незаметно, коснётся руками его шеи и притянет для мягкого поцелуя. Так. Чтобы Адидас вспомнил. И больше никогда, слышите, никогда не забывал.