бесконечно

Зиме больно. Больно так, что с каждым разом его сердце разбивается на миллиард мелких осколков, которые, кажется, он уже не склеит никогда. Никогда ему не получиться понять свои собственные чувства. Такие мальчишеские, нежные, готовые разорвать хрупкое, несмотря на внешний вид парня, сердце, готовые рвать и метать лишь бы не зайти в тупик. Но Зима зашел. Нашел в своём тупом органе этот гребаный тупик. Зима сложился в комочек, упав на старый грязный диван, не чувствуя сил. Он умирает. Умирает от нехватки чужих знакомых рук, умирает от недостатка чужой светлой широкой улыбки, что буквально пронизывала парня насквозь. Он умирает без него. — Пацаны не плачут, — всегда твердил Зима, когда видел, как кто-то из скорлупы давит слезы, — нюни распускаешь, как баба. Но сейчас хер он клал на это правило. Не может не плакать. И давится, давится, давится настоящими горькими слезами. Рукой зажимая глаза, чтобы ни одна капля не вышла наружу. Стыдно все это. Тяжелые вдохи пытается скрыть. Никто не должен его таким видеть. Слабым. Руки от лица не убирает, пытается стереть чертову соленую воду с щек, делая только хуже. Глаза жмурит, капли текут по ладоням. Вытирает об олимпийку и снова, снова, снова давится. Ноги поджимает к туловищу, охватывает их трясущимися руками и утыкается макушкой в ткань дивана. Тяжёлые всхлипы слышны по всему подвалу. Хорошо, все ушли на разборки, а Зима вновь придумал отговорку. Вновь показал свою слабость. Дверь подвала с грохотом открывается, прилетая в стену. Зима не реагирует. Устал что-то испытывать. Просто устал. Тихие, но быстрые шаги приближаются к измученному телу. И останавливаются. Зима понятия не имеет, кто сейчас на него смотрит, но ему уже все равно. Лишь пытается быть тихим, зарыв голову в куртку. Не хочет показывать слезы. Человек шмыгает. Пытается сделать шаг вперед, но ноги не слушаются. Лишь тихий голос хочет подать, но получается что-то сдавленное. — Зима.., — и слово отдается куда-то эхом. Турбо. Валера. Его Валера. Зиму пронизывает неописуемый холод, и ни одна конечность не шевелится. Лишь глаза бегают туда сюда. — Зимушка.., — черт. Никогда Валера так его не называл. Никогда не говорил его прозвище таким голосом. Испуганным, волнующимся. Зима тресется. То ли от усталости, то ли от холода, то ли от человека, которого любит больше жизни. Турбо аккуратно преодолевает расстояние до дивана, пытается сесть рядом с этим зимним клубочком. Ладонью прикасаясь к нечувствительному телу, ведя по руке, обводя каждый сантиметр тонких разбитых пальцев. Жалко. Красивые у Зимы руки, а так изгубил. Хочется поцеловать каждую ранку, залечить всю боль, избавить его любимого от страданий. Только его. Валера ткань олимпийки чужой сжимает, и шепчет, шепчет, шепчет что-то невнятное. Как же он хочет укрыть Зиму своими обьятьями, как же хочет расцеловать тонкую кожу лица, почувствовать затаившееся дыхание и слушать, слушать, слушать Зиму. Как же Турбо хочет. Но вместо этого все его хотелки с грохотом ударяются об стену, разбиваясь и испаряясь. Никогда не признается. Не сможет. Не должен. Валера облакачивается, рукой гладит чужую макушку, заглядывая в пустые стеклянные глаза. Господи... — Зимушка, что случилось?, — в словах заикается, дышать нормально перестает. — Уйди, — тихий шепот, а потом и вовсе всхлипы. В голове бесконечное "останься, прошу", но Зима не признается. — Посмотри на меня, — Турбо сжимает чужую ладонь, прося хоть каких-либо движений от Зимы, но в пустую. Не может на такого Зимушку смотреть, и у самого в груди покалывать начинает. Едкое чувство. Зима чувствует прикосновения, руку не убирает, наслаждается мимолетными моментами пока может. Знает, что в действии Валеры нет ничего серьезного. Как он ошибается. Турбо бы его сейчас целиком зажал, и не отпускал бы никогда. Валера отодвигает чужие ноги, разглядывает помутневшим взглядом зареванное лицо. Такое родное. — Сможешь сесть?, — безумно хочет Зиму прижать в своей груди, гладить по голове, отдаваясь ему по полной. Хочет ощутить вкус его губ, хочет целовать, целовать, целовать. Но не может. Валера придерживает худое тело, помогает не упасть и притягивает к себе. Знает, что нельзя. Но и сдержаться не получается. Зима крепче прижимается к валеркиной груди, опуская руки тому на талию. И опять ревет. — Зима, родной.., — Турбо пытается не дать слабину. Заплакать самому сейчас нельзя. Можно только нежно проводить по мокрым щекам, утопая в глубоких глазах. И он утопает. — Какой ты красивый.., — Валера не задумывается. Зима не реагирует. Послышалось? Возможно. Лбом утыкается в валеркину шею, руки вокруг обматывает и льет новые слезы. Нескончаемый поток. Валера продолжает поглаживать твердую спину любимого. Так его любит, что даже от одной мысли о нем мир переворачивается. — Прости, — раздается неожиданное эхо из уст Зимы. Простить? Разве что за то, что украл мое сердце, — думает Валера. — Заяц, посмотри на меня, — и вновь Турбо видит океан в его глазах. А потом его как током ударяет. И не может больше сдерживаться. Прижимается дрожащимися губами к его. Губы Зимы соленые, нежные и манящие. Валера мягко прикасается к ним, не усугубляя. Не может. Не посмеет. Сейчас точно не время. Зима не отвечает. Как заколдованный. Чувствует мягкие прикосновения, мимолетные ощущения в области шеи, и бесконечное тепло. Чужие губы сминают потрескавшуюся кожу, ласкают аккуратно. Чтобы боли не причинить. И отстраняются. Зима хочет ещё. Хочет ощущать Валеру бесконечно долго, до смерти. Пальцами сминает чужую куртку, маняще смотрит и ждет. — Валер.., — Зима тяжело дышит. А Турбо под таким напором собственноручно себя в могилу готов свести. Лишь бы не расплываться от каждого взгляда. — Я не хотел, — пиздит как дышет. Хотя и с дыханием сейчас проблемы есть. Участилось. И вовсе он не "не хотел". Если бы Зима знал, что Валера ощущает. И ему хочется выговориться. И он говорит. — Люблю тебя. Пусть Зима бьет, пусть убивает. Главное — признался. И уже все равно на последствия. Зима вздыхает. И не успев дать Валере объясниться, прижимается всем телом. Обхватывает каждую частичку, и вжимается сильнее. Никому теперь не отдаст. Теперь только его. Валера отвечает на ласки. Не может быть. Невозможно это. И оба греются теплом друг друга. Шепча на ухо что-то чертовски-милое. И бесконечно улыбаются.