אוי טויט (горение)

Давным-давно, ещё до того как первый мир был населён людьми, из Первозданного Хаоса вышло первое его творение. Оно направило все последующие его действия, чтоб были созданы божества, земля, деревья, животные и разум под именем люди. Тогда её и прозвали Яхве. Другие боги сходились и расходились, проживали свои жизни, пока им поклонялись различные храмы, а Яхве всё помогала родителю с созиданием, расширяя сам этот мир. Тогда люди ещё не были тронуты Скверной. Скверны не существовало ещё даже. Люди тогда были простаками, глупыми и мало что понимающими. За ними глаз да глаз нужен, не уследишь — и убежал в Сад, наелся красивых ягод и корчится от отравления. В Сады людям ходить воспрещалось — за этим следили херувимы, вторые из созданных ангелов. Гиганты с четырьмя руками под четырьмя крылами, идущие на все четыре стороны четырьмя ногами, обозревая их четырьмя ликами по четыре глаза на каждом, и путь им освещают четыре горящих престола, следующих за ними и дающих им покой четырёхкратно. Однако Смерть, чьё имя значило «цветение» на этом очень древнем языке, немного отличалась от них. В этом месте ещё не было звёзд, как не было ни тьмы, ни света — но родилась она под счастливой звездой. Она умела наблюдать. Она умела понимать. А ещё ей было очень, очень интересно узнавать новое. Множество раз она пробиралась в различные Сады, множество раз четверной взор миновал её. Она свидетельствовала чудеса, которым не место было в мире извне. Её выходки всегда оборачивались удачно: тихо и незаметно Смерть пробиралась мимо сложенного вчетверо создания к чудесам, не виданным прежде никем из людей — и оттого более дорогим. Лишь два дерева, росших на пока чистом поле, видели все: плачущую иву и дрожащую осину, и никто не знал, отчего плачет ива и отчего дрожит осина, ведь им ещё только предстояло зажить в этом мире, который рассечёт не названная ещё нить реки; стояли они на закате, и серафим Мисадлихан, наш горящий создатель плоти, был их солнцем. Всё это время Смерти, конечно, удавалось укрываться от херувимов, но от взора всеобъемлющего не укроется никто, никогда, нигде. Яхве явилась перед ней на неизвестный раз, когда уже ей стало невтерпёж узнать, что же это за человек такой — не только мыслящий, но и вопрошающий. Яхве, как и Смерть, была любопытствующим созданием: в противном случае её творения не имели бы той же глубины, какая присутствует в них до сих пор. Смерть знала: настоящего запрета она не нарушала. Нельзя было питаться чудными плодами, что текут не ядомым, а ядущим, нельзя было вредить истончающимся линиям аромата, по которым двигались эфирные бабочки, чтобы стать добычей слепым рыбам на обороте неба под названием море, в котором тонуло иное солнце под именем Захушетеф. А потому Смерть смело смотрела в лицо Бога, даже если её глаза источали слёзы от скрытого страха, а тело почти незаметно дрожало, потому что ещё она знала о том, как карают боги своих последователей, свои храмы, даже за ложные провинности, навязанные Чем-то Злым. И даже она сама считала состояние тела своего двояко, чувствуя скрытую радость близости к самой Яхве. И Яхве не была похожа на алкавших власти собратьев. Она была куда мягче, она любила все живые создания, поскольку по сути своей она была их матерью — и эта матерь была доброй волшебницей, что направляла грубую силу Хаоса, чтобы та принимала прекрасные, утончённые изгибы. Вместо наказания Яхве возложила на её голову собственный венец и сделала Смерть своей женой — не за смелость, а за то, что это было предугадано самим Хаосом давнее давности. И, хотя Смерть не знала об этом, она понимала: любовь, а не слепое поклонение, горела в её душе к самому этому существу, вечно скрытому за своей ложной тенью, благодаря которому в волосах её бегают белые огни-яхонты в виде сияющей короны, что приказывает всем другим созданиям склониться перед избранницей самой Яхве. Алчность и зависть не пронзали сердец тех людей: эти дети радовались за свою сестру, искренне желая ей дальнейшего счастья с Верховной. Весь мир внимал новой жизни Смерти, но другие боги невзлюбили её — человека, вознёсшегося до них. От того они закрыли глаза на то, что божок безумия, ранее строивший мелкие козни, создал идею Скверны, а божок ненастий распространил эту болезнь, открыв ящик Вседары перед двумя братьями Смерти. Те подвели её к двум деревьям, и первая кровь орошила их корни, связав плачущую иву с дрожащей осиной на веки вечные единым истоком реки Раздора. На седьмой день убиенная Смерть пришла к Яхве, и её тело рассыпалось на руках Всевышней, но та сумела вернуть её из-за Грани Хаоса, поскольку родитель позволил ей сделать это ровно один раз. Именно тогда Яхве вознесла Смерть до самой себя, сделав её второй Той, для Кого нет закрытых дверей — пусть и не оттого, что она настолько же всеобъемлюща. Выражение «Смерть постучалась к нам» стало крылатой фразой, а её имя стало нарицательным. Теперь она неслась на тёмных, как ночь, крыльях, каждый час, ведь равно как Яхве могла быть вездесуща, однако, как и её жена, в итоге она попросила создать вестников Смерти, пожинателей, что будут помогать ей. И Яхве послушала. В конце вместе с тем погиб и тот мир, и был создан новый. И снова. И опять. Раз за разом миры подходили к концу своего существования, но бессмертные сущности оставались наблюдать. Боги, ангелы и она — Смерть. Последний человек ушедшей эпохи, невероятный долгожитель, что потерял свою человечность. Она не была желанным гостем — кто захочет принять Смерть за человека? За века её облик не ушёл — остался таким же, едва живым и нездоровым. Куда больше изменилось её нутро — стало оно не живее омываемых кровью камней на дне реки Раздора у двух деревьев, тянущихся друг к другу, но разделённых оной. Да, она оставалась подле своей жены, но стала лишь тенью себя прежней. И вовсе не ложной тенью, как у Яхве — просто призраком, цепляющимся за единственное в мире существо, что ждёт её и продолжает любить. Гниение и разложение давно затронули её тело, чтобы не осталось даже праха, а все воспоминания о ней сводились к памяти бессмертных и последним мгновениям живых. Миры менялись, как менялось и их устройство, всё усложняясь и усложняясь со временем. Яхве отделила свет от тьмы, разделив их пропастью поглощения излучения мириад пока что крошечных звёзд, лежавших в дымках пыли на воздухе, по ночам росой оседая в туманах лесов. Она создала притяжение, отчего всё материальное стало скучиваться вместе, в одних участках, и тёмную материю — силу, всё же державшую новые небесные тела на расстоянии. Она выдумала более тяжёлые, чем водород и гелий, элементы, чтобы создать более осязаемую основу под последующие её эксперименты жизни. Она стала объединять их в миллионах комбинаций благодаря податливому углероду, что однажды она создала первую настоящую жизнь. Жизнь менялась, и почти по собственной воле, поскольку Яхве позволила им эволюционировать. Она выводила новые виды, чтобы посмотреть, как хорошо они приспособлены. Иногда они вымирали от собственного неумения выжить и закрепиться при стабильных условиях, иногда вымирали от внешних факторов — распространение кислородной атмосферы, похолодание, появление твёрдых скелетов, вспышка сверхновой, формирование единого суперконтинента, повышение вулканизма из-за распада оного, падение серафима, развитие нового разума в виде людей… Менялись ангелы, вестники Яхве. Вместе с жизнью они приобретали новые черты, по своему желанию меняя облики. Лишь высший круг, серафимы и херувимы, оставались такими же, какими были всегда. А также павшие, кто не хотели больше служить Богу и пошли за несущим свет бунтарём, что всего-навсего был лишён памяти старой и получил взамен только новую мысль — и ложное прошлое. Этой привилегии они лишались. А падший серафим просто-напросто хотел на покой. Он сделал вид, что за думы того бунтаря — дрожащей осины Люцифера, и позволил господству Авериилу изгнать его из рая. То было солнце Мисадлихан, что позволило увидеть своё падение лишь плачущей иве, новорождённой в физической оболочке будущего короля пургаториуса Кор. И, ну разумеется, падение одного из первых творений было увидено ещё двумя: всеобъемлющей Яхве и вездесущей Смертью. Весна и животные, что растили своих детёнышей, не считались: они приходили и уходили, сменялись другими, что и произошло совсем вскоре после падения Короны, взявшей это имя от того, что падшим нельзя было больше иметь старое имя, что разглашало бы их личину — то было милосердие Яхве, обеспокоенной своими подопечными всегда, даже если они думали, что предают её: она истинно бессмертна, как единственное дитя Хаоса. А Смерть всё это время ходила по земле среди своих пожинателей, считая себя не сильно выше их. Яхве посланники нужны были, чтобы облегчить концентрацию на тонком созидании из грубых материй Хаоса, а Смерти посланники нужны были, чтобы облегчить её собственную работу. Конечно, ангелы преподносили идеи новых творений, однако не только последнее слово оставалось за Яхве в таком случае, но и второе. Яхве оставалась любима всеми, а Смерть стали ненавидеть все, за исключением Яхве. Ненависть проявлялась по-разному: кто-то пытался сбежать, изобретая бессмысленные баррикады и эликсиры, кто-то проклинал её — совершенно зря, ведь невозможно проклясть погибшую жену Всевышней, кто-то становился настолько значимым в обществе, оставлял о себе столько воспоминаний, что становился бессмертным в том смысле, что имя им подобных оставалось на слуху долгое по человеческим меркам время. Как имя Смерти, но значительно меньше по времени — не жили ведь они уже десять в тысячной степени лет тому назад. Некоторые принимали её явление, как данность, и мирились с ней, но не любили. А иные… они звали её от несчастья. И ещё к некоторым она приходила так рано, что они не успевали даже задуматься о ней — а иногда и просто задуматься. И ещё один человек, невероятно сложный, поцеловал её на смертном одре оттого, что Смерть не сумела позволить обрезать нить три раза. В первый Элиза была ребёнком, брошенным мачехой в холодном снегу, во второй — кашляющей от пожарного дыма девочкой, а в третий — девушкой, потерявшей отца. Впервые за множество миллиардов лет Смерть позволила себе отдохнуть от работы, присматривая за одним-единственным человеком. А Элиза её запомнила не только в своих умирающих вздохах, и коснулась только истлевшей кожи, а задела, казалось, давным-давно иссохшую душу. Элиза была одним-единственным человеком, что полюбил Смерть — среди всех прочих, для кого она была лишь злобной тварью, порядком жизни или инструментом для освобождения. После её смерти Яхве вздохнула, понимая, что чувствует её давняя возлюбленная — но нынешний порядок был един, и даже она не могла перечить Хаосу, лишь дополнять его. Смерть принимается за свою вечную работу.