Я же жив? Жив.

      Когда в их убежище ввалилась троица из Адидаса, Марата и Зимы, Турбо испугался. Его сложно было напугать, но тут сыграло то, что в опасности был не кто-нибудь, а Зима. Его Зима, которого он клялся защищать всегда и в любой ситуации. Но вот эта самая ситуация настала — а его рядом не было. Валера ненавидел себя до зубного скрежета. За то, что не оказался рядом, за то, что не уберёг.       Только они вошли, все начали суетиться вокруг Адидаса-младшего. Ничего удивительного — пацан чуть ухо не потерял, вой стоял на всю округу. Да, Турбо было страшно за него, но за Зиму ему было страшнее. О нём будто все забыли, а он просто бахнулся на пол, обессилев. Валера подлетел к нему, испугавшись. Плевать уже было, что пацаны скажут, тут главное вытащить, главное привести в чувство, помочь хоть как-то.        — Зима! Зима, блять! Подъём, нахуй! Ну давай, дядя, блять! —Турбо вообще не сдерживался. Не мог он, ну вот просто не получалось. Да и смыла в этом не видел. Зима же признаков жизни не подавал. Турбо быстро проверил пульс — живой, чертила, просто в отключке. Он потащил его в кащеевскую любимую подсобку. Уложил на диван, не без труда конечно, и начал приводить в чувство. Ну как начал, сначала пытался унять сильнейшую дрожь в руках и предотвратить уже почти вырвавшуюся наружу истерику. Получалось объективно хуёво.       Найдя где-то нашатырь, он еле как открыл баночку и поднёс к лицу Зимы. На фоне всё ещё звучали вопли Марата, что спокойствия не прибавляло. Зима, походу, начал отъезжать на тот свет, ибо признаков жизни по-прежнему не подавал. По лицу Валеры покатились слёзы, как бы он не старался их сдержать.        — Зима, Зима, ну пожалуйста, блять! Ну давай, мужик, ну ты же ещё не сдох! Я тебе, блять, не дам сдохнуть, Зима, нахуй! — он уже не разбирал, что несёт.       Спустя какое-то время, Зима таки открыл глаза. Ему было больно, хотя, кажется, это неподходящее слово. Он, блять, состоял из боли. Казалось, что болит всё: каждая клеточка, каждый, сука, атом его тела. И болит так, будто его били несколько суток, будто ещё немного — и он умрёт к ебёной матери. Ещё до того, как глаза открылись, он услышал вой Марата. От этих криков стыла кровь в жилах, от них хотелось умереть самому. Как же, блять, они проебались. Но тут его снова выключило.              Придя в сознание во второй раз, Зима не понимал, где находится. Он вообще ничего не понимал. В ушах звенело. Марат уже не кричит, а тихонько воет и матерится, наплевав на всё, что происходит вокруг. Свет мигает, пахнет кровью. Да не просто пахнет — воняет так, что хочется выблевать нутро к чертям собачьим. Боль никуда не ушла, её будто стало больше, хотя, казалось бы, куда ещё сильнее? Вдруг, Зима слышит тихие всхлипы. Турбо? Он никогда не видел, как тот плачет, казалось, ничто не сможет вызвать у него слёзы. Но сейчас это был не просто плач, это были такие рыдания, которых он не слышал даже от бабушки Ералаша на его похоронах. Зиме стало ещё страшнее.              Он попытался пошевелиться и понял, что это была фатальная ошибка. Руку прошибло такой болью, что он сразу просёк — сломана, дай бог, чтобы только в одном месте. Зима попытался позвать Валеру, но из горла вылетел только сдавленный хрип. Однако, Турбо среагировал моментально. Вскочил тут же, неверяще посмотрел на него, будто только что застал воскрешение наяву.        — Зима! Блять, живой! Живой, сука, живой! Я должен был поехать, я, блять, обязан был! Прости, прости-прости-прости-прости — Турбо рухнул на колени перед диваном. Слёзы полились ещё сильнее. «Пацаны не извиняются» — да поебать ему. Он, блять, не спас самое дорогое, он сидел в безопасности, пока его любимого человека ебашили в мясо, у него права не было сейчас молчать.       Зима прикрыл глаза. Собрав остатки сил и наплевав на боль, он провёл рукой по голове Валеры. — Валер… Валер, ты не виноват. Ты не знал. — слова выходили совсем тихими, голос был хриплым. Турбо поднял голову. Его глаза выражали всю боль, всё отчаяние мира. На фоне всё ещё подвывал Марат, параллельно осыпая проклятиями домбытовских и Жёлтого в частности, но голоса Адидаса слышно не было. Куда только делся? Не сунулся же он к ним во второй раз? Блять, слишком много мыслей. Пробитая голова не выдерживала такого напора и выдавала новую порцию боли на каждую.       Турбо тем временем продолжал смотреть на него. Нужно было хоть что-то сказать, но все силы ушли на те две фразы. Зима попытался улыбнуться. Разбитые в мясо губы тоже болели, но он не мог ничего не сделать. Турбо, его Турбо, сейчас выглядел настолько разбитым, что Зиме было больно ещё и в душе. И почти так же сильно, как и физически.        — Зима, я им этого не прощу, слышишь?! Я не прощу! Я, блять, их сам заебашу, каждого, сука, выловлю и заебашу! Я за тебя отомщу, слышишь?! — с каждым словом его голос становился всё тише и тише. — Слышу, Валер, слышу. Иди сюда, давай спать.       Турбо придвинул второй диван поближе и лёг рядом с Зимой. Засыпая, он вновь извинялся и клялся, что отомстит.        — Валерка, да успокойся уже. Я же жив? Жив. Ну и всё, спи давай. Спокойной ночи, Валер. Спасибо, что помог. Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи, Зима.       На утро проснулся только Турбо. Похороны были назначены на среду.