Представление «Царство Морфея».

Сладкое потрескивание пламени у шатра под лёгкий шумец ветра успокаивал тревожную душу шляпника. Он устало кутался в пыльные тряпки, всеми, скучно оставшимися силами, пытаясь убежать от, всё больше забирающего в ледяную сырость, холода. Он не знает какими силами будет вытаскивать этот дырявый шатёр на своих плечах сквозь зимнюю пору, не знает будет ли есть ближайшую неделю, не знает сколько ещё зябких дней он выдержит на этой несправедливой земле. Фокусник сминает слишком неприятную на ощупь ткань, надеясь закрыть глаза, и в очередной раз хотя-бы под пучиной усталости, в тревоге, просидеть у костра пару часов, бегло и жадно вдыхая кислород, даже не рассчитывая на сны, которых тот не видовал с момента начала этих дождливых ветров. Но в миг из кустов зашуршали чьи-то шаги. Они странно отбирали лёгкий ритм мелодии, что оказалась смутно знакомой Мафиневу.. он не помнил почему. Как в миг из тёмных дебрей выбрался яркий клоун, чей весёлый костюм даже не капли не помялся от подобных приключений в долине. За ним же тише вышел шут, в, казалось, печальном виде, всматриваясь в пламя. Они, похоже, были знакомы любителю шляп. Радостный обладатель массивной жителки улыбался, добродушно сразу оказавшись вблизи бедняги. Его лицо запоминалось довольно быстро, рыжие волосы, что легко поддавались ударам ветра, его красный клоунский нос с такими же рыжими усами, которые выглядели крайне пушисто и яркая, внушающая доверие, улыбка. Он протягивал свою жилетку, лишь показывая всем своим видом спокойствие, передавая его и Мафиневу. Рука клоуна была мягкой, будто плюшевый, вроде из-за ткани кроваво красной перчатки. С ними было что-то надёжное, дружеское и даже семейное. Тёплое. Вдруг клоун разинул пасть — «Я оооооочень рад тому что мы вновь вместе, ты даже не представляешь насколько !» - казалось его голос отдавал детской писклявостью, самоуперенностью, - «Мы ведь таааааааак много не успели сделать, ты же помнишь?» Шляпника схватила судорога. Он не помнил ни-че-го. Он не знал этих людей, не хотел знать, не хотел вспомнить. Однако он не мог бежать, думать, действовать. Его схватили рваные, вынужденые объятия притаившегося шута. Он их оставил. Оставил в горящем шатре цирка своей семьи, пока все бежали. Он проснулся под повелениями отца и, слыша жалобные крики детских голосов своих товарищей, не мог обернуться и смотреть им в глаза, наполеные непониманием, злостью, но в тоже время и принятием своей судьбы. «Их было уже не спасти. Их было уже не спасти. Их было уже не спасти, но» Они смотрели ему в душу, напоминая о долгой разлуке. Находились рядом даже в такой мерзкий, холодный момент его жизни. «Может стоит поддаться им? Мы ведь так и не выступили в тот день, а ведь так долго репетировали. Как же долго Випс учил шутки, ходя по тонком канату с тарелками в руках. Как же долго Эспер пытался выразительно рассказывать о том, что мы с Випсом ещё не понимали, как же долго я хотел разложить, единственно спасенные, карты вместе с ними..» Шляпник лишился своего цилиндра, упав на бок, он лишь одиноко валялся на ледяной земле, покрываясь тонкой плёнкой, идущего снега.