Талантливый человек талантлив во всём?

В тихом лесу, где ветер шепчет тайны, Там зелень мятежная царит над полями. На пушистых мхах тают лучи солнца, И гармония звуков наполняет пространство. Сквозь ветви слышится пенье птиц разных, Их крылатые фразы играют в романсы. Под сенью деревьев, где струится ручей, Я вдохновение не исчезнуть прошу себе. Лес загадочно шепчет мне о древних легендах, О сказочных существах в мире великанов. Я вижу волшебство в каждой тропинке, Среди листвы секреты раскрываются мне. Там цветы прекрасны, как россыпь драгоценных камней, Их запахи пленяют, словно нежные объятия. И воздух пропитан смолистым ароматом, Погружаясь в глушь, я забываю обратный путь. О лес мой волшебный, чарующий и светлый, Ты даришь покой, душе всегда близкий. В твоих объятиях я нахожу покровительство, О лес родной, ты — воплощение совершенства. Так невинен и мудр, неизведан и священен, Уносишь нас в мир тайн загадочных и прелестных. Даруешь нам красоту, вдохновенье и покой, И внутреннюю гармонию возвращаешь раненной душе . — Так всё… Всё нахер… — издав стон выброшенного на берег кашалота, Марта Вайнер запрокинула голову на спинку стула. Один из золотистых локонов при этом предательски кольнул глаз. — Так тут смысл не в том, чтобы получалось хорошо. Здесь просто надо научить тебя переключать мозги на что-то, кроме политических многоходовок. Иначе сгоришь, — механически отчеканил Фольке Гелен, склонившись над тетрадкой со стихотворением на произвольную тему авторства кровавого диктатора. — И судя по тому, как ты позеленела, ты действительно отдалась непривычному для себя делу всецело. — Я позеленела от досады. Что никто не позвонил и не сообщил об очередном восстании, когда оно действительно было так нужно. — Ладно. Хорошо. С поэзией, похоже, погорячились. Хотя, возможно, просто стоит сменить жанр… Шучу, — выставил руки вперёд Гелен, как бы прося «не бей», понимая, что ещё минуту — и у него резко подскочит давление. Как раз когда он по трагическому стечению обстоятельств станет возле окна. — А чем ты вообще в детстве занималась-то? Ну, до знакомства с Оберштайном. — Воровала. — Это основное занятие. А быт-то как проводила? — Голодала. — Ну а в промежутках между поползновениями кота своего сожрать, или кто там у тебя был, ты чё делала?! — уже не выдержал обычно непробиваемый Фольке. Звучало, конечно, смешно. Если смотреть лишь на форму, опуская содержание. Что за жизнь-то была у этого человека… Какая вопиющая несправедливость… — Фольке, с тобой всё в порядке? Что, голова опять? Ну не молчи. — Зная о тяжёлой контузии друга, Вайнер быстро подскочила, готовясь оказывать посильную помощь. — Всё в порядке, — успокоил мужчина. — Задумался просто. О тебе… У тебя что, действительно не было возможности даже придумать себе хобби?.. — Животных любила. И люблю. Даже фантазировала, как стала ветеринаром. И своего кота, Артемона, съесть бы никому не позволила. Тем более себе. Если я на кого, корчась от спазмов в желудке, недобро и поглядывала, то на своего биологического папашу, наркошу ублюдочного… — А я-то думал, чего ты закрыла все дельфинарии и запретила цирковые номера со зверушками. Ну так давай в заповедник съездим. Не думала об этом?.. Тем более он не далеко от Обернбурга. — Слушай, действительно не подумала… Забыла как-то вообще про него. Дельный совет. А эту гадость, — Вайнер брезгливо, всего двумя пальцами, подняла блокнотик со стихотворением, — сжечь. Кто на одну страницу подобную ересь извергнет, тот ниспошлет скверну на двадцать под ней .