Тусклее ночи, ярче солнца

У Ламбада на первом этаже шумно, слишком много пьющих людей для буднего вечера, но есть остывшую шаурму дома у аль-Хайтама нет желания. Ужин не займет много времени, к тому же второй этаж таверны намного спокойнее, чище и свободнее. Даже место в углу, с двух сторон спрятанное от людского внимание оказывается не занято. аль-Хайтаму даже нравится. Нравится проводить вот так вечер. С одной стороны он не избегает людей, как ему это вменяют слухи, с другой стороны он не тратит время на ненужную болтовню, а мирно ест свой ужин, который подарит силы не сомкнуть глаз на ночном рандеву с новой-старой книгой по морфологии рун времён Дешрета. Он бы уже сейчас начал читать, но не хочет пачкать драгоценные страницы. И ему даже кажется, что это и есть счастье. Сегодняшний спокойный ритм существования не смогли нарушить ни Мудрецы в Академии, ни посетители таверны, всё идёт строго по желанию Хайтама, только вот… Это «вот» — бледное лицо Кавеха, полубредовый кошмар учёбы аль-Хайтама и изумительный сон, коих не видят сумерцы, для всех на Кшахреваре. «Вот» грозится плашмя упасть под ноги Хайтама и разразиться никак не извинениями за ту идиотскую ссору десять лет назад, но, судя по серому лицу и лихорадке в глазах, рвотой. — Эй, Кавех. Хайтам на секунду столбенеет, имя до сих пор тает на языке, как воздушная халва. И тут же отбрасывает от себя воспоминания о прошлом. Потерянное никогда не приносило пользы. Что важнее, обладатель этого имени не реагирует на него, а всё больше кренится на бок, прикрывая потускневшие глаза. В блёклом свете жёлтых ламп его кожа нечеловечески серая, и у Хайтама действительно есть подозрения, что окружившие Кавеха пустые бутылки сейчас окажутся жёлтой рвотой на его обуви. В руке шуршит бумажная обётртка от ужина, и он решает, что помощь — весомый вклад в спокойное завершение вечера. — Кавех. — Он снова не реагирует, но теперь стоит на ногах, и готов при случае отпрыгнуть от содержимого чужого желудка. — Я понимаю, что тебе бы этого хотелось, но, пожалуйста, — не мольба, почти приказ непослушному ребенку, — пожалуйста, пускай тебя стошнит хотя бы в этот пакет. А лучше — в уборной. Давай. Пошли. И пакет оказывается в несопротивляющихся руках, под которые аль-Хайтам подхватывает вялое тело, которое нужно передать Ламбаду. Потому что пьяные посетители — это его ответственность. Точно не аль-Хайтама. Пусть даже это и Кавех. Кавех, который вблизи выглядит, будто не было этих десяти лет. Будто он только переоделся после занятий и побежал отмечать одобренный проект. Прошедшее время выдают только глаза — красное закатное солнце в них потускнело почти до ночных сумерек. Наверное, размышляет аль-Хайтам, спуская еле волочащее ноги тело по лестнице, так и появилось выражение «на закате лет». Так гаснут звёзды, так однажды погаснет солнце, как молодость погасла в глазах Кавеха. И ему даже капельку страшно, вдруг он не замечает, что точно так же угасает. Но, кажется, в его жизни ещё полно энергии, потому что Кавех, будь он неладен, задумывает обмякнуть в руках, придерживающих его, в каких-то паре метров от стойки Ламбада. — Чёрт! Ламбад, тут Кавех наровит умереть на месте. Отведи его в туалет хотя бы. Аль-Хайтам собирает все свои силы, чтобы не дать макушке Кавеха встретиться с полом. Сам он стоять видимо не хочет. — Ему не в туалет надо, а прилечь поспать. Хайтам умный, Хайтам умеет читать между строк и Хайтам понимает, что Ламбад не хочет возиться со своим постоянным (почти пятнадцать лет пьянства в таверне) гостем, Ламбад хочет, чтобы Хайтам отбуксировал это тело домой. — Ну и где он живёт? — получается не очень вежливо, получается с наездом, который Хайтам умышленно не хотел транслировать человеку, чью еду он регулярно ест. — Не знаю. Он последние две недели спит на втором этаже. Обустроил мне там всё, я и не запрещал. Вот значит как. Значит, тащить придётся ещё и к себе домой. Ещё и тазик со стаканом воды заботливо подставлять, и возможный храп терпеть всю ночь. Это не было в планах. Это не то чтобы вообще могло планироваться — следить, чтобы бывший друг не захлебнулся рвотой. Тащить его на себе к себе. Вообще пускать его в своё пространство. Но здравый смысл не даёт сбросить с себя эту ношу. Физическую и метафорическую. Сбросил бы любого, если бы это был не Кавех. Поэтому Хайтам подхватывает на спину (уже спящее?) туловище и выдвигается на улицу. Идти с таким грузом наверх по витиеватым улочкам Сумеру не то чтобы удовольствие. И недоеденный ужин внезапных суперсил не прибавляет. Но свежий воздух и надежда начать читать книгу, спрятанную в складках мантии прибавляют если не энергии, то желания побыстрее со всем покончить. Возможно, даже с Кавехом, который некстати зашевелил головой притираясь носом к загривку. Который странно слюнявит шею. Который… — Какого чёрта? Который неосторожно летит со спины на землю, когда аль-Хайтам чувствует острые зубы, прокусившие кожу. Когда по шее начинает струиться кровь. Когда глаза этого, ещё минуту назад бессознательного человека, вновь наливаются красным закатным солнцем. Когда аль-Хайтам видит каплю крови на выдвинутом клыке Кавеха, лежащего на земле. Кавеха, который через несколько секунд как сквозь землю проваливается.