Солнечные полосы

Мне снится старый друг, который стал врагом, но снится не врагом, а тем же самым другом. Со мною нет его, но он теперь кругом, и голова идет от сновидений кругом. Евгений Евтушенко.

Вова, как и обещал, зашел утром. Даже раньше, чем следовало. И раньше, чем Рите хотелось. Просыпаться в восемь утра в свой единственный выходной после запарного и просто лютого вечера, чуть не стоившего ей половины волос и дееспособности руки — такое себе дело. Вопреки всеобщему мнению, мол, после сильного потрясения заснуть сложно, Рита заснула. Причем, сразу. Пообещав себе, что обязательно встанет через минут пятнадцать и обязательно сотрет макияж с лица, а еще лучше — искупается, она упала на кровать. Просто чтобы прилечь. А глаза сами по себе закрылись. И утро что-то быстро наступило — только моргнуть и успела. Несправедливо. Непрерывный девятичасовой сон спокойно мог стать пятнадцатичасовым. Но кому-то явно хотелось помешать ее планам. Звонок прошелся по всей квартире, сопровождаемый жалобным стоном Риты. Разбудить ее не легко, но ранний визитер постарался на славу. И секунду не прошло, как она отлепила глаза, и ломка по всему телу напомнила ей о вчерашнем дне. Все, что так удачно забылось за эти несколько часов навалилось на ее голову. И то, что вчера не внушало ей ужаса, а скорее даже забавляло и заставляло снисходительно усмехаться — чуть надменно и несерьезно — сейчас дрожью прошлось по телу. Забилось по артериям. Участило дыхание. И застряло в горле. Готовое с хрипом вылезти наружу. Ноющие конечности перестали болеть. Ебанный в рот! Рита тихо взвизгнула, вскочила, снова упала на кровать из-за дрожи в коленях, а затем, не зная куда деться, забилась в подушку и закричала, совсем не заботясь о том, что может ее испачкать — сейчас было не до этого. И, тем более, не до звонка в дверь. Об этом она и вовсе позабыла. Да пусть там сам Горбачев под ручку с Ленином заявится, все равно не до них ей будет. Ни до кого… Вчера мать минут тридцать ее расспрашивала, а Рита уклонялась от внятных ответов. И даже не потому, что хотела прикрыть голую задницу Вовы, а просто не имела в себе сил даже ровно сесть — усталость навалилась так, что строить односложные предложения было сложно, не то, чтобы пересказать весь день. Язык заплетался, а в голове все играло «соскучился по тебе». Хоть Рита и не любила скрывать что-то от матери, не считая тех случаев, когда она отъезжала далековато от дома, а то и от города, иногда приходилась чуть фильтровать свою речь, случайно не заикаясь о своих возможных проблемах. Потом хер «теть Лену» успокоишь, такой скандал учинит, что до утра спать не сможешь: сначала покричит, потом по комнате походит, что-то себе под нос бурча, немного успокоится, поймет, что так просто дело не пойдет, накрутит себя, заплачет, покричит, а затем, через часок, как обычно, подойдет к двери ее комнаты, постучит и бросит короткое «ужинать пойдем». А на ночь глядя она особенно взвинченная, за любое слово цепляться будет. Вот и Рита, понимая это, покивала-покивала, а затем пообещав, что через пару минут вернется — только вещи на стирку кинет, — упала на кровать. Ну а дальше все и так известно. Да и мама потом не стала ее будить — заглянула в комнату, увидела измученную тушу Риты со странно вывернутыми руками, вздохнула и ушла к себе. Завтра разберутся. Какой расклад? За ней, по словам Вовы, охотится это «чудо-юдо», ей предстоит каким-то образом прогулять неделю, а то и две в школе, когда на носу контрольные, а еще так обыграть в разговоре с матерью прошедший вечер, чтобы в итоге самой не получить пизды, но и не дать Вове выйти сухим из воды — вот этого она точно не могла допустить. Если он рассчитывает, что она будет его покрывать, то круто ошибается. А еще сегодня к ней обещал зайти Денис. А на следующей неделе, уже в класс, Ирина Сергеевна. Да блядь! Ну вот за какие такие грехи все это ей? Ну что такого она сделала? Это потому что она на прошлой неделе у бабульки той яблоки не купила? Или той женщине в автобусе место не уступила? Или же, вообще, за то, что рубль местному алкашу на водку не дала? Да за что?! Жила она себе спокойно, в меру веселилась, в меру училась, изредка хандрила, чаще тусила, нередко ныла, но и не переусердствовала. (Она же подросток в конце концов, ей можно!). Маму и папу слушалась, уважала. (В той степени, в коей могла). Да и не лезла никогда куда не надо. Темные улочки обходила стороной, со всеми подозрительными личностями даже не здоровалась — Марата и то динамила, хоть тот и обижался по первости. Пару раз пожаловался на нее тете Лене, так, между делом. А тетя Лена, с того случая, все повторяла Рите: «Нельзя так, Рита». А Рита кивала. Но дальше кивков дело не шло. Родители Марата и то начали замечать неладное, когда Рита, по очереди, крепко обнимала дядю Кирилла и тетю Диляру, задавая дежурное «как у вас дела?», затем бросала «здрасть» куда-то в пустоту и уходила восвояси, даже не взглянув на Марата. Следующую странность заметили уже оба семейства: Рита и Марат, которые и в дождь, и в снег (если не считать тех дней, когда Эдик оставался у них) шли в школу вместе, перестали это делать. То Рита раньше уйдет, то скажет Марату «не жди», а то и просто не пойдет, когда тот настоятельно дожимал свое «я не спешу». Но самым удивительным было другое. То, что поразило даже Марата. В один из дней, где-то в сентябре, от Вовы пришло письмо. Длинное, на четыре листа, посвященное как семейству Филипповых, которые не реже самих Суворовых посылали ему письма по первости, так и своему. (Некоторые письма терялись, а возможности часто писать не было; вот и он решил убить двух зайцев одним выстрелом). Зачитывались они, обычно, на общих ужинах, которые проходили раз в месяц-полтора. Не ходить на них Рита не могла — и так все уже начали подозревать неладное. И каждый такой ужин обычно назначался после письма. То у Суворовых, то у Филипповых — смотря как карта ляжет. Читала мама. Как надо — с расстановкой, с выражением, с чувством, внятно. Но совершенно не так, как того хотелось бы Вове. Так думала Рита. Слушала она все вполуха: то в тарелку упирется, то жевать начнет что-то, а то и просто голову на руки уронит, глаза прикрыв. Никто даже замечание не сделает — не до этого им. С замирением сердца слушают, направив на маму умоляющие взгляды — лишь бы не прозвучало чего страшного. Дядя Кирилл потел, протирая лоб платком; папа, уперев руки себе на колено, молчал; тетя Диляра почти всегда плакала — тихо хныкала и прикрывала рот ладонью, иногда врезаясь до красноты. И даже Марат молчал. Слушал. Смотрел. И молчал. Вова с радостью отмечал, что по понедельникам ужин вкуснее, чем в другие дни, жаловался, что все новые сапоги им не доставят, хвастался своим командиром — ровный мужик был. По его понятиям. Говорил, что загорел — вернется, не узнает никто. И волосы обгорели. Говорил про своих товарищей, про то, как поют по ночам, про то, как отступать им приходится. Говорил про все, про всех. Говорил много. Но ни разу — о смерти. Знакомые имена все реже и реже всплывали в новых письмах, имя командира и то поменялось — теперь не Юрий Парковский, а Ромыч какой-то. И письма начали сокращаться — что в объеме, что количестве. Про что велось именно это письмо — Рита не помнила. Но всеобщее молчание, выпавшее с дрожащих рук матери письмо, удивленно-шокированные взгляды в свою сторону и хрип отца запомнит навсегда. Приписанные в самом конце письма строки впились в душу. «А что там с Риткой? За все семь месяцев ни письма от нее не получил. Приключилось что-т неладное?». Блядь. Рита часто-часто задышала — надо унять сердцебиение. Вдох — глубокий. Выдох — долгий. Все хорошо. Все обойдется. Можно будет что-то придумать. Надо просто посидеть на кровати спокойненько, мысли в кучу собрать, их разложить по полочкам и понять в чем ее проблема. А проблема просто в том, что ее какой-то уебок хочет поймать! И что-то внутри ей подсказывает, что не для того, чтобы сесть и культурно, попивая чаек, обсудить философию Достоевского и картины Репина. Блядь! Соберись, тряпка! Зубы вцепились в подушку. Она зарычала — получилось как-то нелепо. От глупости всего происходящего захотелось заржать на всю квартиру. Соберись! Сделав последний глубокий вдох и крепко-накрепко зажмурив глаза, Рита перекатила на правый бок. И зарылась под одеяло, судорожно исследуя стену своей комнаты — ровная белая поверхность. Одна картина. Репродукция одной из наименее известных картин Айвазовского, отец еще лет десять назад привез из Москвы. Откуда откопал? Да хер его знает. Просто заявился домой в один из деньков — прямо из аэропорта — дядя Кирилл подобрал его — да и поставил в гостинной картину. Прям такая же была и в дома Суворовых. Между гостинной и коридором в спальню пацанов. — Как пошли наши ребята в красной гвардии служить, — тихо пропела Рита, — в красной гвардии служить — буйну голову сложить! Эх ты, горе-горькое, сладкое житье! Рваное пальтишко, австрийское ружье! — глаза закрылись. — Мы на го́ре всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови — Господи, благослови! Всегда строки с поэмы Блока лезли в голову в напряженные моменты. Это были единственные строки, которые она выучила. Ну и те, что про Катьку. Но они забылись. А эти на языке отпечатались. Даже думать не нужно, звуки сами будут вылезать. Вот и сейчас надо себе в голову вбить: все обойдется. А если и не обойдется, она решит. Надо приступить с самого простого — разговор с матерью. Об этом бугае — не упоминать, о драке — тоже. Куртки… Как ей объяснить как они забыли куртки в ДК, если ничего из вышеперечисленного для нее не было? Никак. Черт… Такси, значит, такси. А что про Вову говорить? В чем обвинить его можно? В том, что он ее заставил отплясывать? Или в том, что не давал по залу походить? В чем? Рита завыла про себя. Ладно, это решилось. Денис: надо у мамы попросить разрешения потусить ему у них. Да и что такого? Под ее присмотром же будут, что может случиться? Тоже решилось. Ирина Сергеевна… Здесь уже сложнее. Она ведь обещала явиться… Ладно, не смертельно, попросит прощения как-нибудь. Школа? Скажет, что заболела. А Вова ей поможет. Захочет или нет — ее не ебет, просто сделает. И все. Последнее. Рита щелкнула пальцами, мысленно готовясь к этому. Вова сказал сидеть дома две недели. А что, если придется целый месяц? И почему бы ей не позвонить в милицию? Или… А что она скажет? «Ало, здравствуйте, тут один бугай меня за волосы потянул и руку обещал открутить. Когда это было спрашиваете? Вчера. Как его зовут? Не помню… Точнее, не знаю. Что еще о нем знаю… Ну, он большой. Голова большая. Глаза маленькие… Лицо в рубцах. А еще кликуха «Матрос»… В смысле, шучу? Подождите-подождите, не ставтье трубку!». Именно такая картину предстала перед Ритой. Только из-за угроз и легкого испуга никто его сажать не станет. И даже искать. В тот момент, когда каждый день кого-то до смерти забивают, насилуют, целые квартиры обносят… Не до этого милиции. Засмеют ее — на том и покончили. Осталось лишь слушаться Вову. Повезло тебе, тварина, на этот раз. Но в следующий точно не повезет. Разыграть перед родителями больную было не сложно. Даже растекшаяся тушь и опухшее лицо были ей на руку. Ей оставалось лишь пару раз схватиться за лоб, отказаться от завтрака, ссылаясь на тошноту, а после вопроса «с тобой все хорошо?» от отца и «ты чего это?» от матери, уронить голову на локоть, жалобно застонав. И сказать короткое «голова раскалывается, а еще все тело ноет». Все прошло на ура. Мама, успев подозрительно оглядеть дочь, все же сразу погналась за градусником, а папа, пожав по плечу, поцеловал в лоб, а затем в щеку. Рита невольно улыбнулась — щетина защекотала. Маневр с градусником прошел еще лучше: Рита, когда мать отвернулась мыть посуду, засунула градусник в чашку с горячим чаем, а затем вытащила — желанные тридцать девять встретила она с улыбкой. И в эту же секунду ей было назначено лечение от самого лучшего в мире врача (по мнению мамы) — ее самой: постельный режим, чай с малиной и никакого телевизора. И так дня три — не меньше. Мама сразу же обзвонила учителей, прося прощения. (За что, черт возьми? — дулась про себя Рита, будто без нее вакцину от бешенства не изготовят. Не будет ничего, если она пару дней дома посидит). — Кстати, куртку твою еще утром Володя занес, — ставя на тумбочку чай, проинформировала Риту мама. — Я поняла, — тяжело вздохнув, ответила Рита. Сейчас ей было совсем не до… нож! — А там внутри что-то было? — В смысле? Мама всегда осматривала ее вещи. Рита не знала почему и зачем, но и особо не возмущалась — все равно ничего не найдет. Да и, в целом, бояться нечего: пачки сигарет не окажется — она не курит, алкоголь в кармане таскать не будет — глупо. Чернухой точно не балуется. Да и порно-карточки ее не интересовали — это, скорее, стезя Эдика. На этом все возможные варианты и закончились. — Нож там был? — в голосе звучала нескрываемая надежда. — Эдика это нож. — А зачем ты с собой нож носишь? — Мама чуть согнула голову, удивленно уставившись на дочь. — Так был или нет? — уже настойчивее повторила Рита, чуть вскакивая с места. Она невольно вышла из роли «умирающего больного», но было плевать. — Не было. Сердце пропустило удар. Рита упала на кровать. Черт. — А ты точно осмотрела как следует? — глядя в потолок, уже без надежды, скорее для галочки, проговорила Рита. — Да, — честно ответила мама. — А зачем тебе нож? — Хотела Вове похвастаться, — съязвила Рита. — Зачем, зачем, мать? В какое время живем — сама понимаешь. Тут лучше без шапки выйти, чем без ножа. Уши отморозишь, но хоть целехонькой останешься, ишь что произойдет. Мама закатила глаза. — Спи. Новость о потере ножа была для нее ужасной. Нет, кошмарной! Как так-то? Это же… Эдика! Как она могла забыть его в кармане куртки? Ну как? Рита проклинала свою опроменчивость. Хотелось снова повернуть в правильное русло, к которому она привыкла: все из-за Вовы. Простая закономерность: он не утянул ее, они не сдали свои вещи, он не вернул ей куртку без ножа. Но в этот раз так считать глупо — она сама виновата. С собой нужно было его таскать. Только этого не хватало для полного счастья. По настоянию мамы Рита поспала. Точнее, выспалась. Всю учебную неделю отдавала этому делу не больше четырех часов, а зимой этого катастрофически мало. Когда она разлепила глаза, куртка уже висела в шкафу — мама оставила дверцу открытой. Специально, скорее всего. Рита мысленно поблагодарила маму. Солнце начало заходить. Время приближалось к вечеру. Решив, что постельный режим на сегодня закончен, Рита привстала, перекинула ноги через кровать, вслепую нашла тапочки, а затем, покачиваясь, замерла у стенки — кровь ударила в голову и в глазах потемнело — привычное явление. Дома было тихо. Относительно. А в курте и вправду не оказалось ножа. Рита прошла по коридору, застревая у арки кухни — мама и папа, попивая чаек с песочным печеньем, о чем-то разговаривали. Заметив дочь, сразу обернулись. — Доброе утро, — хлюпнула Рита носом. — Уже ужин, — заметил отец. Морщинки возле глаз углубились — вот что означает «улыбаться глазами» — именно так всегда улыбался папа. И никаких растянутых губ не нужно, глаза сами за себя говорят. Темно-карие, теплые. Папа всегда улыбался, глядя на нее. — Для вас, Петр Евгеньевич, да. А для меня же — нет, — проведя рукой в сторону, мол, мое слово — закон, она зевнула. Отец невольно подхватил, а затем пропустил смешок. — Чего не лежим? — Мама постучала ногтями по поверхности стола. Перед ней стояла полупустая чашка с чаем — обычно она пила кофе. — Не лежится? — Ты меня к кровати хочешь пригвоздить? — Бровь изогнулась. — Я заболела, а не в инвалиды записалась, чтобы целыми днями лежать. Так и ноги откажут. — Тьфу, какой язык у тебя, — отмахнулась мама. — Такого наговоришь, лучше просто помолчу. Рита засмеялась. Почти по-доброму. Лишь с малой долей иронии. И тут ей вспомнилось. — Мам, пап, — она щелкнула пальцами. — Меня сегодня… друг хочет проведать, можно ему прийти? Мы в гостинной посидим, фильмы посмотрим. — А что за друг? — нахмурился отец. Рита уже в сотый раз повторяла ему про Дениса, Зарему и некоторых других своих знакомых. Папа обещал, что запомнит. Так и не запомнил. Да и из ее друзей он только Ваську помнит. И думает, что именно с ним она всегда и идет гулять. А Рита все повторяет: Васька полтора года как из Казани свалил. Лишь летом приезжает. И то, на недельку-вторую — на больше его не хватает. — Денис. Третьяков. Блондин тот, — Рита изобразила на голове его кудри. Отец потянул свое фирменное «а-а-а, точно», а она ведь поняла — нихера он не понял. В разговор вступила мама: — К тебе же сегодня доктор придет, как ты так с Денисом будешь сидеть? Внутри похолодело. Но Рита не подала ввиду. Натянула улыбку, кивая. — Да и ты болеешь ведь, заразишь еще его… — Не заражу, мам, ты чего? А доктор может и завтра прийти. Мне уже лучше. Больше всего ее беспокоила ситуация с доктором. И куда тут деться? Он ведь сразу поймет, что она здорова. И сразу сообщит маме. Резко стало жарко. — Да ты уже покраснела, — ахнула мама. — Марш в кровать! Снова температуру будем мерить… Надо доктора, надо. — Хорошо все говорю, — повторила Рита жалобно. — Марш говорю! — буркнула мама, чуть растрепая свои короткие русые волосы, что волнами спадали на лицо. — Мам, ну… Договорить ей не дали. По дома снова трелью прошелся звонок. А затем и второй. За эти два дня к ним звонились чаще, чем за всю неделю. Сколько еще звонков она пропустила, пока спала? Мама стала вставать с места, чтобы открыть, но в этот раз Рита ее опередила, почти рванув к двери. — Я открою! — прокричала через плечо. Мать замерла на месте, покачав головой. Неужели, Денис? Рано он. Если он уже пришел, то мама хер его прогонит — ее «этикет гостеприимства» не позволит. Рита хотела, чтобы он пришел. Она хотела с кем-то поговорить, поделиться тем, что с ней стряслось. С Заремой свидятся они теперь не скоро — та за день раньше привычной субботы вернулась к родителям из общаги, решив, что в универ сможет явиться лишь после плотного завтрака, пусть даже дорога у нее займет на час дольше обычного. А в общагу попасть — дело сложное. Вахтерша — все равно, что цербер. Налает так, что потом неделю под себя ссать будешь. Вторая вахтерша — более-менее, когда настроение есть, даже пустить может. Но Рита не любила ходить в общагу — лучше дождаться вечера субботы и тихо, спокойно посидеть у кого-то дома, чем делить грязную кухню с тараканами и другими людьми. Да и в дом приходил обычно еще и Денис, а в общагу… там такие маневры приходилось проворачивать, что легче просто самому комнату там взять. Денис ее поймет. Поддержит. В этом она была уверена. И зря мама в нем сомневается — нормальный он паренек. Еще какой… Внутри приятно кольнуло. Заглянув в глазок, Рита вздохнула. Это был не Денис — Вова. Снова. Жалобно простонав, Рита не до конца отворила дверь с выражением лица «что теперь?». Вова улыбался. В голове так невовремя ожил их вчерашний диалог. И его «соскучился по тебе». Ее передернуло. — Привет, — первым поздоровался Вова. — А теперь что? — лениво поинтересовалась Рита. На щеке и вправду расплывался синячок. Не такой большой, чтобы сразу кидаться на глаза, но и не такой маленький, чтобы оставаться незамеченным. Кто его так вчера приложил? И чем? — Решил заглянуть просто, — пожал он плечами. А затем откинулся на косяк. — Как поживаешь? Пальцы застучали по поверхности двери — она прошлась ногтями по ровному дереву. Хорошо так они отполировали дверцу в том году, все еще запах лака не сошел до конца. Только сейчас Рита заметила, что Вова снова в этой тельняшке. Но теперь, хотя бы, сверху свитер накинут. Как дедуля, честное слово. А это та тельняшка? Линии потолще здесь… Зачем ей за этим наблюдать? — Я болею, загляни как-нибудь в другой раз. Не смотря на свое «спасение» от лап Матроса, возвращение куртки и болтовню в коридоре — этого было мало, чтобы со спокойно душой зачеркнуть его с первой строчки своего списка под названием «пусть идут на хуй». Да и дел у нее и так невпроворот — пусть на улице пошатается, а к ним и в другой день может зайти. Желательно, когда ее дома не будет. То есть, через пару недель. А если он нужен будет, она с ним свяжется. Одно дело — дома сидеть. Другое — с Вовой. О, нет, — увольте! И так положение не сахар. Рита намеревалась повторить свой нехитрый маневр в очередной раз — в прошлый раз почти удачно получилось. Главное, выждать момент… Вова резко схватился за край двери, протиснув ногу — Рита взвизгнула, напористо придерживая дверь. Вот же скотина! Силенок у Вовы, даже не смотря на не самый большой вес — да он даже семидесяти, наверное, не весил, — было много. Очень много! Как еще объяснить тот факт, как он, даже не смотря на все ее сопротивление и попытки вытолкнуть его тушу, даже не двинулся. А лишь оттягивал от себя дверь, заставляя лицо Риты покрываться красными пятнами. — Быстро учишься, — процедила Рита сквозь зубы. Ты не пройдешь! — Просто боялся, что на этот раз ты мне нос отобьешь — слишком близко в двери стоял. А она и вправду могла — дверь открывалась во внутрь, а не наружу. Жаль, что вовремя не среагировала. С кухни послышался заинтересованный голос: — Кто там? Рита не успела ответить. И даже воздуха в легкие набрать. — Я это, Петр Евгеньевич! — прокричал Вова хрипловато. — Володя! Хитрый черт. Из кухни снова воскликнули: — Проходи, Володичка! — это уже была мама, которая с секунды на секунду могла вылезти из проема, заметив столь очаровательную картину: Рита, прислонившись левым боком к двери, скользила по паркету вместе с ковриком, а Вова, настырно пролезающий в квартиру, толкался с другой стороны. — Твоя взяла на этот раз, — нехотя признала Рита, резко отскакивая от входа. Дверь раскрылась на распашку. Вова, не ожидавший такой подставы, и все еще толкающийся с другой стороны, пролетел вперед. И лишь чудом в последний момент ухватился за дверную ручку, спасая себя таким образом от падения. Рита довольно ухмыльнулась — так ему и надо. — В один день по шапке получишь, честное слово, — выпрямляясь и бросаясь на нее колючим взглядом, шикнул Вова. Прищурившись и натянув свою самую широкую улыбку, Рита прошипела: — В следующий раз по шапке получишь ты. Вова вторил ее мимике — также растянул улыбку на всем лице — неестественно сильно: — Ф следуюсий рязь па сябке палучись ти. Данная фраза, благодаря усам на его лице, прозвучала особенно нелепо. Рита прыснула. А Вова за ней. Они прожигали друг друга взглядами. Издевается? В этот миг из кухни вышла мама, в своей собственной манере раскрывая объятья для Володечки. А Вова, подхватив настрой тети Лены, совершенно забыл про противостояние с Ритой. И радостный подскочил к ней, даже не разуваясь — так и прошелся, благо, следов не оставил. Иначе, Рита бы его самого заставила бы оттирать весь пол. В мире было ровно одна вещь, которую она не любила больше самого Вовы — грязь. Бардак — самый большой страх, спрятавшийся глубоко в сердце. И заставляющий ее нервно вскакивать с места, стоит лишь кому-нибудь не разуться и пройтись в обуви чуть дальше коврика. Рита была уверена, Вова это сделал специально — чтобы позлить ее. Знает ведь, что перед мамой она не будет на него кидаться с обвинениями. По спине прошлись мурашки. Рита отвернулась. Стало даже как-то физически неприятно. Вот зачем он так? Рита даже свои тапочки, в которых вчера вышла в коридор, сразу постирала и повесила. И сейчас ходила в других, запасных — босиком ходить тоже не может. Один раз она заплакала, когда к ним завалилась соседка Люба в грязных сапогах, спокойно себе пройдясь по чистому паркету, любимому ковру мамы и белому кафелю кухни. С того дня Рита ее терпеть не может. Свинья. Да как так можно? Как можно так не уважать чужой труд? Рита, вот, почти каждый день прибирается дома. Полы не реже, чем два раза в неделю моет, пыль раз в два дня протирает, а пылесос и вовсе каждый день проходится по всему дому под недовольное «да сколько можно?» отца и «ты сейчас нам все полы исцарапаешь!» от матери. Чистота — залог успеха. Вот в чем она уверена. — Пройдем, дорогой, — указала в сторону кухни мама. Рита прикрыла за Вовой дверь, запирая ее на ключ. В следующий раз она просто не откроет. И от звонка избавится — скажет, что это дети учинили что-то. Не в первый раз, поверят родители. — А ты чего так долго в дверях стоял? Давай, скажи. — Да так, — Вова отмахнулся, — болтали с Ритой. Она за куртку благодарила. — Так, Ритка? — подозрительно уставилась на дочь мама. — Так, так, матушка, — с натянутой улыбкой покивала Рита. — Как обняла его — чуть не задушила. Проходу не давала, так скажем. Вова усмехнулся и тихо захихикал. — Хорошо, если так, — хоть и не поверив, отстала мама. — Пойдем, Володя, посидим. А ты, Рита, в комнату — доктор через час будет. Мурашки снова пробежали по всему телу. В районе затылка кольнуло. Что делать? — Мам, может, того… не надо? — с надеждой промолвила она, заколебавшись на месте. — Мне уже лучше намного, честно… — Рита, ты себя слышишь? — возмутилась мать. — Я Виктора Андреевича, что, просто так позвала? У человека законный выходной, а я его мольбами вытягиваю. Что мне ему теперь говорить: «Не приходите, Рита не хочет»? Не это так работает, Рита. Марш в кровать. Виктор Андреевич — воистину специалист своего дела. Хороший врач-педиатр. Жалко только, что трепло. Знает его Рита с детства — ходит к нему на приемы не реже, чем раз в год. Работает он в городской больнице. И ведет дружбу с папой уже лет пятнадцать — целая жизнь, можно сказать. Выявляет болезнь он быстро, но работает всегда аккуратно. Хороший он дядька. Жалко ток, слишком честный. Рита помнит, как лет пять назад, когда она также, как и сейчас, притворилась больной, чтобы пропустить контрольную по математике, мама вызвала Виктора Андреевича. Как бы Рита его не просила не говорить маме и просто дать ей справку на денек-второй — да хоть на денек! — Виктор Андреевич был непреклонен. Объявил на суд мамы и папы: воспаление хитрости. С этого дня Рита не притворялась больной. И вот, спустя столько лет, повторяется та же самая картина. Рита уже представляет, как мама обрушится на нее со своей истерикой. Мол, как ей самой детей учить в школе, раз ее собственная дочь не желает ходить в нее? А за какие такие заслуги она должна желать туда ходить? Более убогого места даже черт не придумает. Вот Универ — это другой уровень. Все так говорят — Зарема, Денис. И Эдик говорил. По субботам пропиваешь печень, в воскресенье отсыпаешься, а в понедельник, уже огурчиком, бежишь на пары. Неделя проходит насыщенно — множество людей, лекции интересные, друзья рядом… Мечта. И никакой тебе Математики, Физики и Химии — их можно в задницы учителям запихнуть. Для Журфака они не нужны. Шикуешь себе до сессии, а потом преподам руки целуешь и кричишь «халява, приди!», по ночам судорожно перелистывая конспекты той самой отличницы, что на каждую лекцию без опозданий приходит. И тусовки — говорят, в Универе их много. — А что это с ней? — с напускным удивлением поинтересовался Вова, разуваясь. Все же он смилостивился над ней. — Простудилась? Да, дорогой. Благодаря тебе. — Да вот захворала она с утра, температура под сорок. А сейчас встает и говорит: хорошо со мной все, можно друзей позвать? Где такое видано? — покачала мама головой. Вот же женщина дает. Хотелось закатить глаза. Хорошо же она фактами кидается. И снова по квартире прошлась трель звонка. Внутри все перевернулось. Что, если Денис? Как она ему объяснит, что у них делает Вова? Черт! Рита готова была на стенку лезть. Сколько плохого о Вове слышали он и Зарема, сколько раз она обвиняла его в смерти Эдика, сколько… Боже. Даже думать не хочется. И какой будет его реакция? Что он о ней подумает? Что она скажет? «О, Денис, смотри, а это тот самый Суворов. А еще мы с ним пару дней уже тусим, вчера на дискаче тоже с ним были. Еще он к нам чаи гонять приходит. А, да, забыла упомянуть: моим родителям он нравится больше, чем ты. Живи с этим». Может, мертвой притвориться? Должно зайти. — Мам, ты открой, — попросила Рита, — я Вове чай налью. И прежде чем мама успела что-то сказать, Рита под локоть, почти побежав, увела теперь уже не на шутку шокированного Вову. Но не на кухню — повернула в коридор, пока мама открывала дверь — до ушей дошел скрип отворяющегося механизма. Вова почти впечатался в стену, когда Рита его развернула. Он нахмурил брови, непонимающе глядя в лицо перед собой. Рита осторожно вышла за стену, стараясь увидеть силуэт за материнской фигурой. Кашемировое пальто — Денис носил зимой только куртки! Она не знала радоваться ей или еще больше паниковать. Это был Виктор Андреевич. У нее мало времени. — Ты чего? — поинтересовался Вова, разворачивая Риту к себе. — Доктор пришел, — шикнула в ответ. — Я маме сказала, что заболела, чтобы в школу не идти. Рано он… — А зачем? — наивно похлопав глазками уточнил Вова. — Вова, ты совсем охренел? — уже закипая от напряжения, уведомилась Рита. — Мне сейчас по одному месту прилетит. — А мне что делать? — Губы расплылись в улыбке. Хитрый черт. Ему нужно услышать ровно одну фразу. А Рита жуть как не хотела ее произносить. Язык прилик к небу. Голоса в прихожей все приближались — доктор, кажется, уже разулся. Пересилив себя, Рита протараторила: — Помоги. — Не слышу, — нахмурившись и подтянув руку к уху, Вова с трудом сдерживался, чтобы не засмеяться в голос от своего триумфа. — Помоги мне, — громче и отчетливее повторила Рита, хоть и так же нехотя. — Не слышу. — Помоги мне говорю! — воскликнула. — Пожалуйста. — В чем «помоги»? — оказалась возле них мама, гипнотизируя обоих взглядом, и уперла руки по бокам. За ней стоял Виктор Андреевич, которому Рита и Вова синхронно сказали «Здрасть», а затем обернулись друг на друга. — Здравствуйте, молодые люди, — кивнул им в ответ Виктор Андреевич, но те и не заметили. Одна раздумывала над тем, как с бледной задницей остаться, а второй, уже придумав что-то, улыбался себе на радость. Дуралей. — Как самочувствие, Рита? — Уже лучше, Виктор Андреевич, — улыбнулась она — расслабленно и не слишком широко — так, как улыбаются больные. — Просто голова побаливает. От напряжения. — Теть, Лен, пойдемте, — сказал Вова, утягивая ту в сторону. — Не будем мешать доктору. Куда?! А как же помощь? Она что, зря умоляла? Тварь он. И обманщик. Рита с трудом прикусила язык, чтобы не обматерить его. Она была в ужасном положении: не отвертеться. Если ее обман раскроется, то оправдываться перед матерью смысла не будет — она ни за что уже не поверит. Поезд уехал, она пропустила свой шанс. А мама и вовсе подумает, что она наговаривает на Вову и закатит еще большую истерику. И снова во всем виноватой останется она. Да за что? На нее упал взгляд Вовы, кинутый через плечо — легкий, точный, требовательный. Говорящий ей, без слов, тихо: успокойся. Рита повиновалась. А что еще делать? — Пойдем, милочка, — устало поправив очки, хрипло проговорил Виктор Андреевич. К ним захаживал он не реже, чем два раза в год. Обычно тогда, когда Рита заболевала — реально заболевала. Вот, например, в прошлый раз реальную простуду схватила, целых две недели дома просидела, пропустив визит Ирины Сергеевны. Подозрительное это дело — заболеть во второй раз меньше, чем через неделю. Но иногда он мог зайти по приглашению. Это бывало весной, на день рождение отца. Они пошагали в сторону комнаты. Доктор чуть прихрамывал — нога тянула, у него всегда были проблемы с суставами. Дверь осталась приоткрытой. Рита уселась на кровать, а Виктор Андреевич, сложив на груди руки, встал прямо перед ней: — Ну что, милочка, рассказывай. Рита не разбирала какого цвета у него глаза. То они темно-серые, с золотой коронкой, то просто болотные. Но взгляд всегда прямой, проникающий через кожу, а то и прямо в душу. Уже зайдя он понял, что она здоровее всех здоровых, но дал ей шанс привести несколько своих аргументов. Это по его взгляду Рита поняла сразу. И поэтому стыдливо опустила глаза. Она не видела, но знала, что старческое лицо, с каждым годом все больше и больше теряющееся в морщинах, улыбнулось. А Виктор Андреевич засмеялся, а после и вовсе закашлялся — проблемы какие-то у него с легкими, поэтому и ходит почти всегда в маске. Мужику семьдесят четыре, у него пятидесяти пяти летний стаж работы, мертвая жена, трое детей и пять внуков. Вскоре пойдут и правнуки. И Рите было неловко — нет, стыдно — что из-за ее мнимой болезни мать вытянула его из дома в его законный выходной. А он сейчас, стоя перед ней, смеется. Позор… Но даже так, Рита не намеревалась сдаваться. Она не знала что делать, но решила перейти к своей лучшей практике: тянуть время. — Голова болит. Температура с утра. И горло что-то, — она закашлялась — слишком фальшиво, но как могла, — хватаясь за горло. Виктор Андреевич тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Температура с утра была, потому что ты градусник в горячую воду засунула, — Виктор Андреевич разговаривал не очень внятно — мешали как и усы, так и проблемы в легкими; некоторые звуки вылетали слишком быстро, из-за чего приходилось внимательно вслушиваться в каждое слово, дорисовывая сказанное в голове, — с горлом у тебя все в порядке, а голова если и болит… — он закашлялся, прикрывая нижнюю часть лица ладонью. — Прошу прощения. А если и голова болит, то это потому что ты целый день в кровати провалялась. Прав я? Рита нехотя кивнула. — Знаю я вас таких, за свою практику перевидал разных. Видит он все насквозь. Ему бы в гадалки идти, честное слово. — Ну… И что? — тихо спросила Рита. — Какой вердикт? — Твое любимое — воспаление хитрости. В любое другое время Рита могла усмехнуться или даже засмеяться, но сейчас она не могла себе этого позволить. То ли от стыда, то ли от досады. — Контрольная снова у тебя? — Нет, — промычала, нехотя. — Что тогда? Физ-ра? Рита молчала. А затем заключила: — Долгая история. — Вот так нужно было с… — он снова кашлянул. — С матерью объясняться. — Вы ей расскажете? — Придется. Пусть знать хоть будет, что ты не болеешь. А если проблема есть, милочка, — он потрепал ее во волосам, — сразу родителям. На то они и старшие, чтобы твои проблемы решать. Не в этот раз. Что они сделают, узнав, что за ней какой-то уголовник гонится? Да они же ее год из дома выпускать не будут, запрут в комнате как собаку на привязи. Если ее глаза и будет что-то видеть, то только школу. Отец отвез — отец привез. Ни на одну секунду даже нельзя будет задержаться. А мать бы не успокоилась никогда. Зачем ей это? Рита не верила в то, что такое может с ней произойти. Не в ее жизни — такой… Обычной, без происшествий. Когда она завернула не туда? Все же было так хорошо: на носу были экзамены, затем — поступление, возможный переезд, учеба… Почему именно сейчас? Почему именно с ней? — Не получится на этот раз, — тяжело вздохнула Рита. — Значится, — заключил он, — не очень тебе и хочется проблему решать. Я свое дело сделал — остальное за тобой. Умолять смысла не было. Виктор Андреевич был непреклонен. Человек он хороший, благородный, но в таком деле покрывать не будет. Всегда повторял: «С болезнями не шутят» — и был прав. Да и Рита не обижалась, понимала его. Вот, год назад, жена его из жизни ушла — от рака скончалась. Все думали, все, закончит он свою карьеру, в себя уйдет, затворником станет. Но нет. И недели с поминок не прошло, как он на работу вышел. Именно тогда Рита поразилась его силе воли и внутреннему стержню — насколько же человек должен быть верен своему делу, чтобы так запросто откинуть свои чувства и эмоции на второй план, продолжая работать на благо людей? — Прощай, милочка. И не дай Бог тебе болеть. Виктор Андреевич окинул ее коротким взглядом, собрался и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Стены в квартире были что надо — даже из соседней комнаты ничего не услышишь, если дверь закроется. И кроме особо настойчивых скачек соседей сверху, ничего никогда не мешало Рите спать по ночам. Разве что звонок, который, черт возьми, сильно проходился не только по ее ушам, но и по всей нервной системе. Кстати, о звонке: надо будет избавиться от него на днях. Оставалось лишь надеяться на Вову. А что он сделает? Припугнет его? В груди сдавило — только этого не хватало! Нет, нет… Лучше уж мать накричит, чем Вова… Нет! Почему она подумала об этом лишь сейчас? Вова был хитер, знал как выкручиваться, но и к угрозам прибегать не гнушался. В коридоре послышались голоса и тормошение. Внутри все скрутилось. Лишь бы он ничего не сделал Виктору Андреевичу… С тревогой в сердце она просидела пару минут, часто бросая взгляд на закрытую дверь. Пока в комнату не влетела мама, принося с собой чай с малиной, Рита, кажется, даже не двигалась. Она суетливо поставила чашку на тумбочку возле кровати, усаживаясь рядом с дочерью. — Какой-то грипп ты подхватила сезонный, — покачав головой, начала мама, — он сказал: неделю из дома ни ногой. Какой-то боязливый взгляд она кинула в сторону коридора. Вова точно что-то сделал. Какая же она дура! Дуреха! Тупица последняя. — Вова ушел? — чуть нервно поинтересовалась Рита. Этого хотелось в той же мере, в коей не хотелось. Она должна была у него в обязательном порядке узнать, что он сделал, чтобы Виктор Андреевич приврал, но с другой стороны не желала с ним разговаривать. — Нет еще, но сказал, что спешит, — ответила мама. — Уйдет скоро. — Сможешь его позвать? Пожалуйста. — Хочешь его заразить? — Нет, просто поговорить. Да и он все равно заболеет уже, я с ним под ручку пол часа таскалась. Зараза к заразе не липнет. — Ладно уж, позову. Рита кинула в спину матери короткое «спасибо». Вова явился незамедлительно. Будто только этого и ждал. Первым делом он прикрыл за собой дверь — на всякий случай. В последний раз он был здесь два с половиной года назад. По-хозяйски прошелся по комнате, осмотрелся. Остановился у полки с книгами. Прошелся пальцами по предпоследней полке, зацепил «Хоббита» и вытащил к себе, лениво пролистав. Впервые о Толкине Рита услышала в свои десять лет, к одиннадцати перечитала всего «Властелина Колец», «Хоббита» и «Сильмариллион». Эдик тоже любил эти книги, именно он и познакомил ее с миром Средиземья. Он сам узнал о нем будучи подростком, прочитал в корявом переводе «Братство кольца», даже в течение года подтянул свой Английский на радость Англичанке, чтобы дочитать весь цикл — уже в оригинале. Но к тому моменту, когда он со спокойной душой открыл вторую книгу, по стране прокатилась новость — вышел новый перевод. — Аккуратнее, — потребовала от него Рита. Захотелось встать с места и вырвать книгу из кривых рук Вовы. Не хотела, чтобы он трогал ее книги. И все, что находилось в комнате. Он тянул время — это понятно сразу. Рита почувствовало что-то неладное — Вова не просто внятно объяснил Виктору Андреевичу ситуацию… — Не порву, не боись, — спокойно ответил Вова, долистав до конца. На нее упал взгляд исподлобья: — Ты все это прочитала? — Нет, для красоты держу. Что за вопрос странный? — Язвишь, — заметил, усмехаясь — скорее для прикрытия. — Когда я был здесь в прошлый раз, книг было раза в три меньше. — Он окинул взглядом не очень высокую книжную полку. — И кассет. В гостинной увидел, — проинформировал. Кассет стало воистину много — вся подставка для телевизора была ими заполнена — Рита кровью и потом, своими истериками, плачами, бесконечными очередями доставала очередную новую запись. Не зря родители купили видеомагнитофон — нужно пользоваться. Зачем вещи без дела пылиться? Тем более, столь дорогой и любимой. Во всех смыслах. — Да я смотрю, ты внимательным стал, — закивала Рита. — Ага, — ответил Вова, продолжая наматывать круг. Он подошел к окну, притрагиваясь к еще не снятым гирляндам. — Все еще темноты боишься? Он помнил. — Я с тобой поговорить хотела. — Я понял. Вот и исполняю твою просьбу. — Ты знаешь, о чем я, не притворяйся. — Объясни, ты же любишь объяснять. Нарывается. — Что ты Виктору Андреевичу сказал? — Пожелал доброго вечера. — А конкретнее? — А что за конкретика тут должна быть? — пожал он плечами, включая гирлянды. — Хорошо светятся, говорил ведь: вещь качественная. Их ей подарил он же. На ее двенадцатое день рождение. Она хотела от них избавиться. Не смогла. Попытки были: как-то раз запихнула вниз мусорного ведра, надеясь, что забудет об этом, но когда мать начала выносить мусор, не выдержала — побежала, вырвала из ее рук пакет. И откопала их. Протерла. И проклиная себя, повесила на место — на карниз, по стенке вниз, до подоконника. Как же это давно было… — Что ты ему сказал? — вторила Рита. — Ты ему угрожал? Он умел переводить тему. Захотел бы — смог. Но в это раз он просто молчал. Жевал губу и молчал, смотря на нее. Рита вцепилась ему в лицо, ища ответ. Он слишком спокойный. Какой-то подвох должен быть. — Ты его припугнул… — утверждение. Рита тяжело вздохнула, хватаясь за голову. Пальцы прошлись по волосам, путаясь в пышных прядях. — Я просила тебе помочь, а не… — Я ничего не говорил, — оттянувшись на месте, честно признался Вова. Она резко поднялась, окидывая его подозрительным взглядом — врет? — Не знаю, что ты ему наговорила, но старик не стал трепаться. Я не успел даже его в сторонку отвести на пару слов, как он заявил: грипп. Рита упала на кровать. — Теперь вопрос уже к тебе: что ты ему наговорила? — Я спрошу у мамы как все было… — Да хоть ща позови и по секундам допроси, — перебил ее Вова: — Говорю тебе: я заранее вышел, в коридоре был, не успел к нему подскочить, как и твои родители повыскакивали из кухни — думаю: все — быстро нужно действовать. А он взял и такой: грипп. На чай оставаться даже не захотел, оделся, вышел, исчез. Это было просто удивительно… В голову врезался вопрос: а что бы он стал делать, если Виктор Андреевич не соврал? Рита даже знать не хотела. Хорошо, что все обошлось. — Так вот… Ты ему чего наговорила? Этот старичок даже под дулом пистолета врать не станет. А тут стал. Так что? Она покачала головой. И прикусила щеку. Невероятные вещи происходят сейчас. — Без понятия, — честно призналась, щелкая пальцами. Ее взгляд уперся на мыски тапочек. — Ну, вот, решена твоя проблема. Просидишь дома недельку, затем просто пореже будешь на улице появляться, а потом, смотри, и забудется все, — он пожал плечами. — А что… с этим Матросом? — голос задрожал. — А что с ним? — Ты понял, — буркнула Рита. — А с ним что делать буду? — А это, Ритка, — отчеканил он, — на моей совести. Ты в это дело носик свой длинный не суй. И не ходи не пойми где. Будто бы желанием горит. Ага. — В милицию не вариант? — глупая надежда проскользнула в голосе. Слишком много надежды в ней сегодня теплилось. Авось, в чем-то и повезет — с Виктором Андреевичем ведь повезло. Вова прыснул: — Ты еще пожарным позвони, они точно помогут. — Я не шучу. — Я тоже, — кинул он. — Влипла ты крупно, но пока тебя по кускам собирать не придется, никто тебе помогать и искать не станет. Сама понимаешь. А в достаточной ли степени ее пугает данная новость? Кажется, что нет. Возможно, от нее снова укатило осознание всей плачевности ситуации. — Спасибо, успокоил, — промычала, падая на кровать. Отличная весть. Вова все еще сидел на краюшке комода. Ей не хотелось думать о том, что она сама позвала его для разговора в свою комнату. И то, что она и вовсе посмела попросить у него помощи. И о том, что сейчас не испытывает к нему ничего, кроме… Кроме чего? Как это называется? Ненависть испарилась, будто ее и не было. Может быть, это и называется тем самым перемирием между двумя сторонами перед очередным боем? О похожем случае она читала. Немецкие и американские солдаты во время Второй Мировой случайно собрались на Рождественский ужин в доме какой-то женщины, которая поставила перед ними лишь одно условие: оставить оружие за порогом дома. И между ними на один этот вечер наступило это самое «примирение». Рите тоже думалось, что заходя сюда, Вова оставил свое оружие в виде того злополучного дня за дверью, там же, где она оставила свои воспоминания. Временное примирение — ничего более. Насколько же долгим оно будет? Не продержится до утра. Сломается с рассветом. Забудется как какая-то небылица. И хорошо… Ведь… Так правильно. Но сейчас она позволит себе успокоиться, забыться. Подумать, что ничего не было. Что им снова по двенадцать и шестнадцать, и они собрались лишь для того, чтобы посмотреть как работают гирлянды, подаренные в самый жаркий день августа, почти за полгода до Нового года. — Восемнадцать кассет достала, пока тебя не было, — слова отлетели сами по себе. Но Рита не сдерживалась. Не пыталась прикусить язык. Это ведь всего слова, так ведь?.. — С Маратом смотрела? В голове возник образ Марата. Сколько дней она уже не разговаривала с ним? Неделю или две? А, может, месяц? Даже вчера они обменялись лишь косыми взглядами и ей пришлось встретиться с его высунутым языком. Из-за маленькой разницы в возрасте — всего лишь полтора года — он ощущался ею как ровесник. А ровесники всегда противные. (В большинстве своем). И Марат не был исключением. Вредный, борзый, вечно нарывающийся на какие-то неприятности — Рита не желала плестись с ним по улицам по вечерам, знала ведь, что потом им придется ноги уносить. А бегала она плохо. Вот и не хотелось просто пизды получить, ведь мелкий этот ублюдок точно ускользнет. Но дело было даже не в этом. После смерти Эдика она не смогла принять не только Вову, но и Марата. Просто не смогла. По первости старалась. Потом стала в открытую избегать — поговорить слабо. — Нет, он ерничает всегда. Вынести его нельзя — лишь паясничает и смотреть мешает, — Рита прикрыла глаза, ее речь прозвучала монотонно, будто произносилась ей сотни раз. Так и было. Смешок. Вова улыбнулся — теперь искренне. — Такой он, Маратка… Да… Такой. Мелкий ублюдок. Раздражающий и вечно нарушающий порядок. Выводящий ее из себя. Пристающий со своими вопросами: «Маргоша-наркоша, скажи, а что лучше?..». Рита помнит, что когда они были детьми Марат приходил почти каждый день — чаще даже один, нежели со старшим братом. Они валялись на диване, переключая мультики, Рита рисовала, а Марат, когда та отвлекалась, своим корявым почерком приписывал по краям листков маты. Или рисовал сиськи девочкам — будто понятия имел, как они должны выглядеть. Ну или просто рвал все к чертям собачьим. Иногда извинялся. А иногда довольный уходил домой под истерики Риты, которая, плача, жаловалась матери на поведение младшего Суворова. А матери оставалось лишь вздыхать и повторять «он просто поиграть с тобой хочет». Ебала в рот Рита такие игры. Если Вова был слишком большим для нее, то Марат как раз подстать, даже меньше — мальчики ведь медленнее растут, чем девочки. И весь школьный период, начиная с класса четвертого и заканчивая классом шестым, у нее сопровождался драками с надоедливым соседом. По первости выигрывала Рита — была чуть старше и больше. Но когда Марат начал расти, выигрывать становилось все сложнее. И после одного случая, когда они начали «пиздиться» прямо в гостинной дома Филипповым, задев видеомагнитофон, у обоих началась такая паника, что о драках они забыли на долго. Да так надолго, что это была последняя их стычка, переросшая в бой один на один. Уже прошло пять лет. — Нож, — тихо прошептала Рита, вспоминая. Глаза округлислись. — Что ты сказала? — уточнил Вова, чуть наклоняясь. Она привстала. — Ты нож видел вчера? — уже без надежды спросила Рита. — Маленький такой, раскладной. Это был Эдика нож. Ты его должен помнить. — Там еще его фамилия выбита и первая буква имени, — закивал Вова, — помню. Но не видел. А что? Шанс был мал. Ничтожен. Но Рита все равно тяжело вздохнула. — Так что? — переспросил Вова. — Потеряла его вчера вечером… Из куртки выпал. Или… — она чуть не произнесла «спиздили». — Стыбзили. — Сказать ты хотела далеко не «стыбзили», — приподнял Вова брови, довольно усмехаясь. — Уже исправляешься? — Иди к черту, — фыркнула Рита. — Как хочу, так и разговариваю. И снова он про это. Не его это должно волновать. На него упал ее недовольный взгляд. — Тогда почему речь фильтровать начала? — Сил на спор нет с таким козлом как ты, вот почему, — скрестив на груди руки, зло буркнула Рита. Но к своему ужасу осознала, что злость скорее напускная, ежели настоящая. Эта мысль заставила ее вздрогнуть. Нет… Все как обычно. Просто она слишком устала. И думается ей плохо. — Козел, значит? Помогай потом таким как ты, Ритка, — театрально вздохнул Вова. — Все сказал? — Забыла? Это ты меня позвала. — Такое не забывается — позор на всю жизнь, — прыснула, снова падая на кровать. — Как позвала, так и выгоню. Он вытащил из розетки провод гирлянд. Рита лениво следила за его движениями. — Прогоняешь? — она кивнула. — Можно книгу возьму? — Ты не читаешь их. Вова подошел к полке с книгами, проведя пальцем по четвертому ряду. Там у нее хранились сборники отечественных стихов — начиная Пушкиным и заканчивая Визбором. Его палец остановился ближе к концу полки. Лишь бы не Высоцкий. Его она не отдаст. Да и любую другую. Это же книги! Нельзя их так отдавать… А что, если помнет? Что-то напишет? Кляксу оставит? Как подставку для чая использует? От одних таких мыслей становилось страшно. — Так… Можно? — вопрос казался скорее риторическим, хоть прозвучал весьма скромно. Он бросил на нее ехидный взгляд. Тот взгляд, который бросает мышонок Джерри, готовясь устроить какую-то пакость коту Тому. Марат и Вова всегда были за мышонка. А Рита вместе с котом мечтала о том, чтобы Джерри прихлопнула мышеловка. Все тело напряглось. Они кидали друг на друга испытывающие взгляды. А Вова все к чему-то готовился. — Нет, — не успела она бросить, как Вова резко выхватил книгу, бросаясь прочь из комнаты. Рита постаралась вскочить с кровати, но запуталась в одеяле, пошатнулась, и упала обратно. Сука. В коридоре снова послышалось тормошение. И звук открывшейся двери. Вова ушел. А Рита так и сидела на кровати, клацая зубами и щелкая пальцами, желая таким образом успокоиться, чтобы не закричать во весь голос от своей ярости. Глаз дергался. Она топнула одной ногой. Хуй она больше его в комнату позовет. — Сука. В следующий раз точно получит. Денис сегодня не пришел. А еще он был в порядке — ушел буквально за минуту до того, как начался замес. Рита позвонила ему, предупреждая о своей «болезни». Он предложил прийти в среду — тогда точно сможет выбраться к ней. Да еще и не сам — вместе с Заремой. Такая новость обрадовала Риту еще больше, но пришло осознание: ждать еще три дня. Но делать было нечего. Лишнего времени у друзей не находилось — учиться что на строителя, что на медика сложно. Вот и ходят они под конец недели живыми трупами, что держатся на нескольких глотках чего-то крепкого и частых перекурах во время перемен. Точнее, так Денис держится — Зарема бросила курить месяц назад. А вместо одного глотка делает два. В целом, Зарема была для Риты удивительным человек: своеобразная мадам. Вертихвостка, кокетка и та еще оторва, гордая обладательница роста полтора с копейками, которая, впрочем, может пугать своего двухметрового бугая-парня не хуже военкомата. Да и любого она перепугает своим взглядом: большие черные глаза на бледном лице взгрызаются в душу, хлеща любого по щекам не хуже хлыста за каждое неверно сказанное слово. И удар у нее не промах — рука тяжелая. Денис подтвердит. Стерва она та еще. Хоть и добрейшей души человек. Противоречие на противоречии. Занятная картина открывается людям, когда они втроем идут по улице: маленькая Зарема бежит между Ритой и Денисом, как ребенок приставая к обоим, а те покорно идут под ее натиском, перекидываясь смешками. «Великаны вы» — твердит двадцатиоднолетняя Зарема. Она самая старшая и самая низкая. А еще она научила Риту татарской брани. Среда наступала медленно. Время текло — нет, ползло — ужасно тягуче и скучно. Воскресенье пролетело в суете, понедельник… его она даже не помнит. Пролежала себе на здоровье: родители на работе, в доме тишина. Целый день она пересматривала самые старые кассеты. К ее радости, Вова не заглянул. Никто не заглянул. Во вторник она проснулась, когда родители ушли на работу. На тумбочке стояли лекарства. Рита смыла их в унитаз. Мама уже начала подозревать что-то неладное, но благодаря Виктору Андреевичу, ее подозрения ломались в труху, не успевая даже толком сформироваться. И на многое другое закрывать глаза. Ведь кто она, чтобы сомневаться в словах Виктора Андреевича? Столь уважаемого человека. Рисовать не хотелось, читать тоже, а фильмы… Она их все равно уже наизусть знает. Ничего особенного. Да и нужно ведь хоть иногда брать перерыв. Именно поэтому Рита плелась по всей квартире, уже думая над тем, чтобы выскочить в подъезд — сложное это дело, вечно дома сидеть. Именно за этими мыслями она застала новый звонок в дверь. Вова? Она напряглась. Ему она открывать не станет. Перебьется. Марат? Ему — тем более. Мама и папа никогда не нажимают на звонок — ключи есть. Кто еще может быть? Звонок был коротким. Но повторился во второй раз. Так никто не звонился к ним. Рита осторожно прошлась по коридору, прислоняясь к двери. После чего раскрыла глазок. И ахнула от удивления. Кого-кого, а представителя милиции увидеть перед домом она точно не ожидала. Постучали. Рита нервно сглотнула. Что она сделала? Ничего, так ведь? Из-за чего ей переживать? Нужно открыть. Собравшись с силами, Рита вобрала как можно больше воздуха в легкие и приоткрыла дверь. — День добрый, — обратились к ней. Милиционер был один. Он показался Рите смутно знакомым. Она могла его видеть до этого? Может быть, в школе? Вполне возможно. — Добрый день, — ответила Рита, вглядываясь внимательнее в мужчину: средний рост, возраст около сорока. Крупные черты лица, усы. И снова эти усы. Что все на них помешались? Зачем он пришел? Он показал удостоверение: — Оперативный сотрудник милиции — майор Ильдар Юнусович. А вы Филиппова?.. — Маргарита, — прервала его Рита. — Я что-то сделала? — Удивленно изогнула бровь, чуть улыбаясь. Чем больше улыбок — тем меньше подозрения. А в чем, собствтенно, блять? — А могли? — чуть нахмурился он. — Ой, не знаю, — покачала головой. Он ведь так шутит? — Я могу пройти? Будто бы она сможет отказать. — Конечно, — согласилась, пропуская милиционера. — Вы к родителям? Они на работе. Не к ней ведь, в самом деле. Что она могла?.. — К вам. Руки обвились свинцом. Она удивленно покосилась на него, приоткрыв рот. Чего? Шутит? Взгляд был серьезен. Рита сглотнула. Эта ситуация теперь ей совершенно не нравилась. И почему у него лицо такое знакомое? — Пройдемте в кухню, — предложила Рита, взяв себя в руки. Она ничего не делала, чтобы паниковать. Просто милиция ни с того ни с сего заглянула к ним. Всего лишь! Ильдар Юнусович не стал разуваться. Но и Рита не настаивала. Хоть и съежилась сильно. Боже, ну как можно не разуваться? Сердце прихватило даже сильнее, чем тогда, когда он сказал «к вам». Боже… Ну в обуви… По спине прошлись мурашки, Рита с трудом сдержалась, чтобы не съежиться на месте и не сползти по стене. Мерзость! Это же вся грязь с улицы, слякоть и… Бр! Только не на ковер! Обошел. Хоть на этом спасибо… Улыбка не сползла с лица лишь чудом. — А когда вернутся родители? — уточнил Ильдар Юнусович. Рита бросила взгляд на часы. — Мама через час, а папа через полтора — на обед. А что? — Хотел уточнить. — Чай, кофе? — спросила Рита, стараясь разрядить обстановку. — Есть еще кисель, но у него вкус странноватый. — И в чем проявляется его странность? — Горчит. Папе нравится, но мне нет. — А вы сами пьете кисель? — Нет. — Значит, вам не нравится сам кисель, а не только этот? — Да, — кивнула Рита. — А вы пьете кисель? — Нет. Рита пропустила смешок. — Значит, чай? — Кофе, — ответил Ильдар Юнусович. — А у нас только чай, — пожала Рита плечами, закрывая контейнер. Здесь уже засмеялся милиционер. — Тогда зачем кофе предлагали? — По привычке вылетело. — Чай, значит, чай, — махнул он, удобнее усаживаясь на стул. Рита поставила чайник, достала печенье из шкафа и вложила в сахарницу ложечку. Еще она вспомнила про еще не законченный шоколадный торт. Но от него он отказался. Настаивать не хотелось. — Где вы были вечером субботы? — Когда она села напротив, налив чай, спросил Ильдар Юнусович. — Смотря в какое время. И ежу понятно в какое время. Его явно не будет интересовать то, как она шаталась в школе, переписывая домашку по математике у соседки по парте, а затем поплелась домой к Зареме, прыгая по замершим лужам. Или будет? — Ближе к девяти. — Пошла на дискотеку, — будто бы без задней мысли ответила Рита. — А до этого — дома. А что? — И сколько вы там пробыли? — Ну… — она призадумалась. — Часа полтора, не больше. Даже меньше. Честно, не помню. Сразу понятно, куда клонит. Да и как не понять? Он будет расспрашивать ее о драке. Вопрос был в другом: откуда он понял, что она была там? Он не может ходить по домам всех участников дискача, расспрашивая о том злополучном дне. Да и не делала она ничего, чтобы к ней докапывались. Что же на уме у него? Матрос. Чертов Матрос. Какой из него Матрос? Гоблин, блять, а не Матрос. С хуя ли ты сейчас вспомнился? — С кем были? — Подправив очки на носу, продолжил ее расспрашивать милиционер. — С… — ответить сразу кем ей приходится Вова нельзя. Явно не друг, не родственник, даже не знакомый. — С соседом. Да. Так лучше. — И как зовут соседа? — Склонил он голову чуть в бок. — Владимир Суворов. Живет через дом, — зачем-то уточнила Рита, складывая руки перед собой. Хоть она и понимала, что ей нечего опасаться, напряжение не спадало. Да и, блядь, о каком полном спокойствии может идти речь, когда в дом к тебе стучится опер? Зубы сами по себе зацепились за нижнюю губу. — Мы ушли после того, как началась драка, — устав от бессмысленных вопросов, напрямую заявила она. — Скорее убежали, — заключил Ильдар Юнусович. — Когда человек уходит, он пулей не вылетает зимой из ДК, не разбирая дороги, за одно и позабыв о своей верхней одежде. Я прав? Рита кивнула. Врать не было смысла. Да и зачем? А что… А что если Вова что-то натворил? Он ведь ушел на неопределенное время, а появился с синяком. И губа была разбита. Также, их могли принять за зачинщиков… Боже. Нет. Нет… Почему она подумала об этом? Если и так, она будет молчать. Пусть сам выпытывает. Она сама не виновата — не делала ничего. Это Вова вмазал тому уроду. — А потом что? — Мы взяли такси… — Рита помотала головой. — Нет, это Вова взял такси. И мы поехали домой. И все. — Точно? — проницательные светлые глаза врезались в лицо Риты. — Точно, — ответ был твердым и уверенным. — А родители знают про произошедшее на вечере? Она ожидала этого вопроса. Боялась его, но ждала. Щелчок пальцами. Костяшки хрустнули. Стало даже больновато — Рита перестаралась. Уводить взгляд она не станет — чести много. И врать не будет. Она не делала ничего такого, чтобы этот человек сейчас сидел и допрашивал ее не пойми о чем. И лишь потому что ему заняться нечем. Наверное, ведомость — или как там эта хрень называлась, а, Эдик? — заполняет. — Они не знают, — как можно спокойнее и беспринципнее ответила Рита. — Не хотела их волновать из-за всяких глупостей. — А это разве мелочь? — чуть склонился он к ней, отодвигая от себя чашку с чаем. — Люди ведь пострадали. — Я сказала не «мелочь», а «глупость», Ильдар Юнусович, — также склонившись на встречу к нему и поддержав «игру в гляделки», ответила Рита. — Любая драка и проявление насилия — это глупость. Ведь любую ситуацию можно решить болтовней, — на губах растянулась улыбка. — Прошу прощения за фривольность — я хотела сказать: «Любую ситуацию можно решить разговором». Хотя… смысл не поменялся. Ей стало резко жарко. Футболка в районе подмышек чуть вспотела, а лбу образовалась испарина. Рита невольно провела ладонью по виску, избавляясь от влаги. Ильдар Юнусович хмыкнул. И отодвинулся обратно. — Зачем вы пришли? — уже серьезно спросила Рита. Ее задолбали эти игры. — А вы хотите, чтобы я ушел? — в голосе проглядывает нескрываемое ехидство. Да он же глумится над ней! — Я первая спросила, — сложив руки на груди, заметила она. — А я хочу напомнить, что вопросы тут задаю я. Слова прозвучали не грубо. Но достаточно твердо, чтобы указать Рите на ее место. И как они докатились от болтовни про вкус киселя до этого? — Это допрос? — А вы хотите, чтобы это был он? Она тяжело вздохнула. И сдержала себя от того, чтобы закатить глаза. Нужно контролировать свой взгляд, движение рук и состояние губ — они не должны быть сжаты. Это всегда привлекает к себе внимание. — Ну, пришли вы сюда, как я думаю, явно не за чашечкой чая. — Нет, вы правы, — кивнул. — Я пришел за чашечкой кофе, — съязвил он ей в ответ. Да с такой серьезной миной, что если не знать контекста, можно подумать, что не шутит. Вылетела усмешка. — Хорошо общаетесь со своим соседом? — продолжил он. — Лучше, чем хотелось бы, — не стала утаивать Рита. — Он вам не нравится? Она пожала плечами. На такую искренность не была готова. Зачем ему Вова? Может, ее мысль оказалась правильной: он что-то вытворил. — Давно знаете своего соседа? — Всю жизнь. Мы семьями дружим. Точнее, наши родители дружат. И мой брат с ним… — язык прошелся по зубам, цепляясь за клычок. — Дружил. Двоюродный брат. Родных нет. — Эдуард? — вопрос был риторическим. Рита удивленно посмотрела на Ильдара Юнусовича. Откуда он его знает? Он занимался его делом? Рита помнит двух милиционеров, но одного звали Толик, а второй был рыжим. Этот не был ни рыжим, ни Толиком. За весь месяц следствия они задали ей меньше вопросов, чем он за пару минут. Рите вспомнились ранние заморозки в конце Ноября, когда дядя Олег, нервный и злой как черт, приехал к ним, бранясь на этих самых двоих за их работу. Мол, даже не делают ничего, пока он сам их не выудит из Отделения. Да и выудить дело нелегкое — вечно в разъездах они. Дело закрылось через месяц. Могло даже через пару дней, если бы отец Эдика и его преподаватель по Праву не стали бы так налегать. Родители Эдика переехали. Не захотели оставаться в Казани. Сложное это дело — хоронить своих детей. Рита их прекрасно понимала. Хоронить брата оказалось тоже делом не легким. Сложнее всего было поверить в это. Осознавать, что его не стало. Она начала забывать черты его лица, поэтому всегда листает фотоальбом. Стройный, почти на голову выше ее, он стоит на общей фотографии, одетый в пальто и обутый в начищенные до блеска туфли; веселый, с ехидными глазами в золотых прожилках, растягивающихся в карий цвет. Темные кудри спадают на лоб, а острый нос задран — он обнимает ее со спины, закинув подбородок ей на голову. А Рита улыбается. Цепляется за его руки, что сошлась через всю нее, застыв на плече. Ее укладка растрепана, волосы торчат во все стороны. А рядом стоят совсем мелкий Марат и еще безусый Вова, что смотрит на Эдика, придерживая на его манер своего брата за плечо. Фотография была сделана за десять месяцев до смерти Эдика. — Да. Он знал, но ответ от нее требовался. — Рассказывать нужно, почему «дружил», а не «дружит»? Вам же нужна конкретика, — беззубый, совсем слабый порыв. — Я знаю о его смерти, не утруждай себя. — Не вы вели следствие, — отмела она лишние разговоры. — Откуда вы его знаете? И на что клонете в течение всего разговора? Вы чего-то добиваетесь, но я даже понять не могу. И почему у тебя лицо такое знакомое? Можно было поклясться, что она видела его где-то. Мозг подкидывал разные варианты, но ни один не подходил. Ни в школе — там они не встречались. На самом вечере? Нет, там были другие: помоложе. И не он вел следствие. Никаких вариантов не оставалось. Простая встреча на улице? Возможно. — Давай, я спрошу одну вещь, — это не предложение, а утверждение. Он потер переносицу. Голос звучал ровно. — Твой, как ты сказала, двоюродный брат тебе доверял? Эдуард. На снова направился его пристальный взгляд. Рита продолжила игру в гляделки, чуть нахмурившись. — Что означает «доверял»? — уточнила. — Все ли рассказывал? — он переставил руки перед собой — на манер Риты. — Всем ли делился… Неужели, дело связано с чем-то из его прошлого? Эдик не рассказывал ни о чем из того, чем они с Вовой занимались. И Рита не знала. Лишь подозревала. На прямые вопрос Эдик отвечал смазано, иногда лишь закатывал глаза, а чаще всего, оставив поцелуй на лбу, оставлял ее со словами «мне пора». А спрашивать у Вовы она не могла. Брат вошел в ряды Универсама весной восемьдесят шестого, а погиб уже осенью того же года. Эдик стал закрытым, мало чем делился с ней — даже не только касаемо дел с Вовой, а в целом, — реже стал приходить, а если и приходил, больше не ночевал. Казалось, что он даже на учебу забил. Появлялся там редко, родителям в одно время звонили из Деканата, но Эдик каким-то образом быстро решил это дело. Вопросов у Риты становилось все больше и больше, а времени на ответы у Эдика все меньше и меньше. Они даже перестали гулять вместе по вечерам. Лишь днем. Рита помнит, как он похудел. Перестал за собой следить, как это делал «До». На лице синяки не сходили, по вечерам она обрабатывала ему порезы на руках, накладывала никудышные повязки, которые он встречал смехом. Нос стал крючковатым, хоть до этого был просто острым — сломал летом. Чуть выше виска остался шрам от разбитой бутылки. Но Рита заплакала лишь один раз, когда увидела его. Это было в первые недели. Он состриг свои кудри, побрившись на лысо. С этого момента все и началось. — Он мне доверял, — тихо произнесла Рита. — Уверена? — приподнял Ильдар Юнусович брови. Зачем он пришел? Все его слова противоречат сами себе. Явился, дескать, с ней поговорить, потом какие-то права стал качать, а теперь и вовсе про Эдика что-то расспрашивает. Назревает вопрос: зачем? Чего он добивается? — Да, — резко отсекла. — К чему вопросы касаемо Эдика? Если он что-то сделал, скажите. Но открывать дело по его «проступкам», если они и были, уже поздно — больше двух лет прошло с его смерти. Я лишь одного не понимаю: зачем вы тяните резину? Если что-то произошло, прошу, — Рита чуть привстала с места, чеканя каждое слово, — скажите прямо. Пожалуйста. Он молчал меньше десяти секунд, раздумывая, но Рите это время показалось целым часом. Она напряженно так и торчала перед ним, всматриваясь в него въедливым взглядом, с надеждой на то, что он перестанет мутить воду. Не до этого ей. Прочистив горло, Ильдар Юнусович сказал: — Единственный его проступок — его доверчивость. Был бы он рациональнее, сейчас сидел бы с нами, а не гнил под землей. Пальцы сжались. Рита не стала меняться в лице. Слушала с напускным спокойствием на лице. Это не Вова, чтобы огрызаться. Тут дела серьезнее. — Давай повторю, а ты ответишь снова. Только теперь подумав хорошенько: хорошо ли ты его знала? Да. Как же иначе? С каждым мигом она все больше и больше терялась. С чего он это вообще спрашивает? Они ведь… Всю жизнь вместе. Эдик ей как родной — нет! — он ей родной. Совершенно. Как она может его не знать? Все — вот что она знает о нем. — Да, — уже не так категорично ответила она. — Знаешь ведь, на что он шел? В каком плане? — Кем хотел по жизни стать вы имеете ввиду? — Нет. На что шел. — Я вас не до конца понимаю, — признается Рита. — Если вы говорите про то, зачем он… — слова царапали горло. — Вступил… Во все это, то… — голова качнулась вниз. — Я не знаю. Влияние Вовы? Дружба с ним? Ведь это сподвигло его на вступление в Универсам. Или нет?.. Эдик не говорил зачем он это сделал. Ни разу не сказал. Лишь короткое «так было нужно» — объясняющее как все, так и ничего. Лучше бы ничего не говорил, вопросов было бы и то меньше. — А знаешь ли ты чего он этим добивался? Она повела плечами, стараясь расслабиться. Рука прошлась по макушке, закидывая волосы назад. — Парень из благополучной семьи, с отличными родителями, с прекрасной успеваемостью, почти что краснодипломник. Любимец преподавателей, если мне память не изменяет, — перечислил он, сгиная по одному пальцы. — У него все в жизни хорошо шло. Повисла тишина. Рита сглотнула. — Как думаешь, чего он мог добиваться, ставя крест на всем этом? — Я не знаю, — честно призналась она, понурив голову. — Так ответь на вопрос уже: знала ли ты его? У него была непоколебимая воля. Был упертым, как баран, хоть и добряком. Всегда поступал по совести. Долгое время не признавал никого из городских авторитетов, встречал их имена в штыки, бранил Вову, когда речь заходила о ком-то из Универсамовских. Даже о Валере не любил говорить, хоть и знакомы они были давно. И вдруг сам пришился к Универсамовским. Язык начало саднить. Ему не нужен был ее ответ. Он знал все уже давно. С первой секунды их разговора. Хотел, чтобы и она поняла. Какая же она дура! Позволила поймать себя на удочку, с самого начала не поняв к чему он ведет. Ильдар Юнусович знает и Вову, и Эдика. И обо всем поведанном ею знал заранее. Клацнула: — Нет. Не знала в эти полгода. Не знала, в кого он превратится. Не знала, чего он добивается. Ради чего так поступает. Сам же рубит сук, на котором сидит. А он знал. Рита сцепила руки. Ильдар Юнусович ничего не ответил. Не стал тянуть разговор. Его рука потянулась к карману. Рита не следила за его действиями. Уперлась взглядом на кончики своих пальцев. Раз, два, три. Взгляд поднялся лишь тогда, когда по столу что-то стукнуло. Сердце замерло. Рита удивленно приоткрыла рот, всматриваясь в знакомый раскладной нож. Радость, испытанная в данный миг, полностью затмила ее переживания, заставив невольно улыбнуться. Он не потерялся. Он здесь. Снова. Хотелось схватиться на нож, чтобы повертеть его на руке, раскрыть и пройтись подушечками пальцев по поверхности лезвия… Но не сейчас. — Этим же вечером нашел возле гардеробной. Вылетело, наверное, когда кто-то свои куртки стягивал и бежать собирался. На место радости к ней подкатил вопрос: — Как вы поняли, что это мой? — и прежде, чем он успел ответить, она добавила: — Там было выбита его фамилия и первая буква имени, но с чего вы взяли, что это именно мое? Мало ли Филипповых в городе. Это волновало ее. — Я его видел уже у твоего брата, он тоже его вечно с собой таскал, — он перестал на нее смотреть, обернулся к окну. — Сам рассказывал, что тебе его подарил. С какой стати? Что их объединяло? С каждой секундой ее удивление лишь росло, как и количество вопросов. Как? — Откуда вы меня знаете? Нет, стойте, — щелкнула она пальцами. — Откуда я вас знаю? У вас лицо знакомое, я вас точно где-то видела, — задумчивый взгляд упал на стол; она прикусила губу. Где же?.. — Точно! — воскликнула Рита. — В кафе том, — она постучала рукой по столу, стягивая воздух через зубы. — Вы к нам подсели еще. Я вспомнила. Вы одеты были по-другому. И очков не было… — Голова упала на раскрытые ладони. Пальцы помассировали лоб. Как же это глупо звучало «одеты были по-другому». Разговаривает совсем как ребенок… — Узнала таки, — вздохнул он. Рита резко отняла руки от лица. Дело было в июне, уже давно. Она сама удивилась тому, что сумела его узнать. Но этот взгляд забыть нельзя. Холодный, цепкий. Как у охотничьего пса. Они зашли в кафе за мороженым, Эдик был встревожен, но пытался не показывать этого. Встретили они Ильдара Юнусова не случайно, хоть брат и пытался сыграть сценку удивления. Говорили они на отвлеченные темы. Рита не слушала, лишь продолжала уплетать шоколадное мороженое и гипнотизировать взглядом людей за окном. А затем они отошли. А Эдик наказал Рите сидеть на месте, пока не вернется. Больше Ильдара Юнусовича она не встречала. — Что связывало вас с Эдиком? — настороженно поинтересовалась Рита. Подозрения проникли в ее сознание, но оснований было слишком мало, чтобы делать выводы. Нужно прочувствовать почву. — На чьей ты стороне, Маргарита? — прозвучало вместо ответа. Ледяной взгляд снова прошелся по ней. Отворачиваться нельзя. Рита ощущала себя на допросе в каком-то Голливудском фильме. Не хватало лишь лампы. — Смотря что вы под этим подразумеваете, Ильдар Юнусович. — Пойдешь трепаться об этом Суворову своему? По спине прошлись мурашки. Но не от боязни или удивления. Рите стало настолько неприятно от этих слов, что она почти выплюнула: — Вы меня за кого принимаете? — голос дрогнул. — И какого черта он моим должен быть? Если вы думаете, что мы друзья — или упаси Господи — кто-то еще, то ошибаетесь. — Она ткнула пальцем об стол. — Он мне никто. Поняли? Ее глаза сузились, а грудь нервно вздымалась. — Тогда почему таскаешься с ним по дискотекам? — Да не таскаюсь я! — возмутилась она, стушевавшись и взмахивая руками по сторонам. — Он сам… — Рита прикусила язык. — Неважно. — Договори. Все равно нечего терять. — Он сам меня уволок туда. Будто бы мне в радость с ним таскаться, — фыркнула, складывая руки на груди. — То есть, он тебя насильно утащил? — нахмурился Ильдар Юнусович, раскрывая ладони. — Не совсем, но да. Там долгая история… — Рита закусила губу, всматриваясь в потолок, в попытке подобрать слова. — Давайте скажем так: это было в добровольно-принудительной форме. — Значит, ты хотела с ним пойти? — еще больше нахмурился он. Стал совсем как тучка. — Нет! — воскликнула Рита, вздыхая. — Вы даже не понимаете. — Там объясняй нормально, — с таким же вздохом потребовал он. — Да нормально я объясняю, — возмутилась, падая на спинку стула. — Это вы из крайности в крайность все кидаетесь. Не я же виновата, что вы размышляете не в том ключе. — Так он тебя утащил? — Да. — Насильно утащил? — Не совсем. — Ты хотела с ним пойти? — Нет. — Это значит, что насильно. Он тебя заставил? — Нет. — Тогда почему пошла? — Пришлось. — Мы точно на одном языке разговариваем? — Вроде… — Ты меня запутала, — устало пожаловался он, надавливая на виски. Дожили. Опера довела. — Давайте я с начала… — предложила Рита, а он лишь слабо кивнул. — Смотрите: вернулась я со школы, спокойно себе сижу на месте. Кто-то звонит в дверь. Открываю, а там этот… Вова. Предложил на дискотеку пойти. — А почему он предложил? — Соскучился, наверное, — пробубнила она, стараясь увести тему в другую сторону. — Или на моих нервах желал поиграть. Черт его разберет. Так вот, слушайте: он предложил, я отказалась, дверь закрыла перед ним, а там как вылетела из ванной мама… Ух! А этот продолжил звониться в дверь. Она открыла. Мама ведь любит его очень, за святого считает, — сморщилась Рита, как от кислого яблока. — Он сказал, что хотел меня пригласить на дискотеку. Вот и мама передо мной условие поставила: или иду на дискотеку, или неделю с друзьями не гуляю. — А ты что? — Сейчас перед вами сижу, — фыркнула Рита, усмехаясь. — А дальше вы знаете. — Понятно, значит… — призадумался он, почесав указательным пальцем висок. А что понятно, собственно? — Так вы уже объясните что за дела вас с Эдиком связывали? — требовательно поинтересовалась, чуть накренив голову. — Только давайте без намеков, пожалуйста. — Она бросила взгляд на часы. — Мы и так уже двадцать пять минут сидим. — Это не та вещь, с которой можно делиться со всеми подряд… — Тогда зачем начали? — сузив глаза и нахмурившись, возмутилась Рита. — Если не доверяете мне, можете прямо сейчас уходить. Я вам тоже не доверяю. Но если так хотите знать, скажу: я точно не из тех людей, которые имеют отношения ко всем этим бесчинствам на улице. И вертела я на х… — она осеклась, резко исправляясь: — И плевала я на всех этих авторов, чушпанов… Как там их еще? Ильдар Юнусович молчал. — И я понятия не имею какое у вас мнение сложилось обо мне, но в одном можете быть уверены точно: я всегда была за Эдика. Не знаю, что вас объединяло, но если это как-то отражалось на жизни Эдика, я должна это знать, ведь… В ушах зазвенело. А сердце остановилось. От удивления она смогла подобрать слов. Язык прилип к нему, а из горла вырвался хрип. — Он на милицию работал. Четыре слова. Четыре ебанных слова, которые подтвердили все ее подозрения, разрушив всю общую концепцию, что складывалась у нее годами. Все три года ее душевных терзаний и вопросов можно было рвать и выбрасывать в помойку с отходами. Четыре слова, что открыли ей те горизонты, что были закрытыми годами. И дело не в самой правде, а в ее глупости. В том, насколько она была недальновидна. Не замечала многого. Сама не старалась разобраться, а лишь принимала все за чистую монету, даже не имея желания прикопаться. В мире нет «черного» и «белого». Она это знала. Всегда. Но именно в этот миг эти два оттенка сползли по диагонали, смешиваясь. С ее губ слетело еле уловимое «что?». — На нас работал, — признался Ильдар Юнусович. — Специально пришился, чтобы информацию сливать об этих. Он разговаривал тихо, размеренно. Так, чтобы вбить ей в голову одну самую большую истину. Рита не знала Эдика. Даже предположить нельзя, сколько эмоций отразилось на ее лице за эти пару секунд. Эмоции, которые нельзя будет сдержать. Эмоции, которые не спрашивали дозволения. Дикие и столь сильные. Все внутри бурлило, плавилось, а затем застывало. По венам текла лава, опаляя каждый участок кожи. А затем в горлу подкатил ком из сотен лезвий. В груди закончился воздух. Она закашлялась. А затем постаралась взять себя в руки, снова ровно усевшись на место и один раз проведя рукой по волосам. — За что его убили? — Есть лишь предположения… — Кто? — тревожный вопрос сошел с ее губ. — Кто-то из Универсамовских? Она прожгла его взглядом. Последнее предположение пугало больше, чем интересовало. Кто угодно. Лишь бы не Вова. Лишь бы не его имя. Она не сможет вытерпеть всю ту ненависть, что теплится в ней. Она ведь сгорит. И он не мог. Не мог. Они ведь… друзья детства. Родные люди. Какой бы тварью не был Вова, он бы не стал со спокойной душой проходить к ним и как ни в чем не бывало вести разговоры с ней, ведь… Она вся дрожала. Губы сложились в ровную линию. Она клацала зубами и до боли сжимала пальцы. Только не Вова. Она его убьет. Сейчас же найдет и прирежет. — Хади Такташ. Рита даже не сразу поняла, почему Ильдар Юнусович назвал имя поэта. И даже не сразу поняла, что он сказал. Пару мгновения с тупым выражением глядела на него, разинув рот. Она шумно вздохнула, зарывшись носом в ладони. А затем снова откинулась на спинку стула, всматриваясь в потолок. Это не Вова. Это не он. Не он убил. Система сломалась. Внутренние установки сгорели. — Почему Хади Такташ? — почти прошептала. — Он к ним перешел под конец… «Жизни» договаривать он не стал. И хорошо. Не нужно напоминать об этом ей, она и так не забывает. — Ясно. — Понимаю, сложно все так сразу принять. Рита кивнула, сжимая губы. Эдик всегда оставался Эдиком. Это она была слепа. Сколько же всего он пережил? В груди защемило. — Вы ему работу предложили за «это»? — Рита не знала как назвать шпионскую деятельность, которую он вел. Эдик был идеалистом, многое делал для других, но так рисковать собой, имея возможность быть рассекреченным… Он бы не стал этим заниматься за просто так. — Да. — Хотели ускорить время называется, — засмеялась Рита — нервно и дергано. — Только вы перестарались: он другие этапы жизни как «работа», «семья» и «старость» чутка проскочил, сразу оказавшись у «смерти». Она заржала. Громко и отчаянно. Но ржание больше походило на скулеж. Рита прикрыла рот рукой в попытке успокоиться. Пальцы прошлись по зубам. Она прикусила кончики — прямо до боли — чтобы успокоиться. Потом нужно истерить. — Хороший был парень, жалко, доверчивый уж больно, — покачал он головой. — Он даже мне, как оказалось, не доверял. О какой «доверчивости» речь может идти? — Он в человечность людей верил. А зря. Они с ним как животные поступили, — прикусил губу. — Да так даже звери не поступают. Рите представилась его полуживая туша. Она моргнула, пытаясь избавиться от наваждения. Не время. — Зачем вы мне все это рассказали? — Ты ведь хотела знать. Только сейчас она поняла, что он давно не обращался к ней на «Вы». Быстро же он меняет ориентиры, когда нужно надавить. — Да. Но дело ведь не только в этом. Что вам нужно? — Кроме порядка, покоя и спокойствия? — От меня что нужно? — указала она на себя пальцем. — Имена. Универсамовским. Всех. Она усмехнулась. — Хотите, чтобы я тоже к ним пришилась? Шутите? Мне хоть и говорили, что у меня мальчишеское поведение, но за парня еще не принимали. Да и я из них только Вову знаю. — Было бы не плохо, конечно, но нет, — глухо засмеялся. — Ты в праве отказаться. Конечно. Я не имею права тебя заставлять или уговаривать. Да и, как ты поняла, дело это не безопасное… — он взглянул на нее, делая длинную паузу. — Но, неужели, тебе не хотелось бы докончить то, что начал Эдик? И не делать его жертву бессмысленной. — И что мне делать нужно? — Просто… — уголки его губ поплелись вверх. — Постарайся сблизиться с Вовой. Или еще с кем-то из них. Имена людей куда-то припиши и их делишки. Ничего более. Да и большего от ребенка я требовать не в праве. Большую часть работы твой брат уже сделал, имена были и до этого, но за эти два года смешалось все. Новые пришли, старые ушли. Сама понимаешь. На лице Риты растянулась улыбка — кислая и недовольная. — Вы думаете, что я на это соглашусь? — Нет. — Что мне с этого будет? — резко перевела она тему. — В городе у нас образование неплохое, конечно, — он снял очки с переносицы, — но в Ленинграде оно лучше. Так мне слышалось. Да и так и есть, — он хмыкнул, протирая стеклышки. — А ты на какое направление думала поддаться? Повтори. — Я не говорила вам. — Так скажи. — На Журналиста. Желательно. — Так вот, к чему я?.. — Он схватился за краешки очков. — Сложно сейчас в хорошее место поступить. Ой, как сложно. Тем более, в Ленинграде. — По ней скользнул взгляд. Рита напряглась. — Особенно без нужных знакомств. Он замолчал. — И? — приподняла Рита бровь. — А у меня, как раз, знакомый хороший в руководстве Университета. Можем даже с ним по междугородной связи созвониться на днях, если хочешь. Василий Болотов. Служили вместе в армии. Ученый человек! — Ильдар Юнусович надел очки. — Он, конечно, не ректор. Но вполне себе может поспособствовать более удачному поступлению в Ленинградский государственный. Что думаешь? — Хорошая шарага, хороший город. Что еще думать? — пожала она плечами, придуриваясь. — Ты поняла о чем я. Рита фыркнула. — Ленинград, конечно, хорошо. И учеба хорошая. Но с отстреленным коленом или перерезанным горлом учиться желания у меня будет мало. — Так ты не согласна? — Согласна.