Мечтающий увидеть море

Даже сейчас, спустя двенадцать с половиной лет, он до мельчайших подробностей сможет вспомнить ту поляну. Пока самолёт не остановился, а пассажиры не начали доставать с багажных полок своё сокровенное, Чонхо мысленно перенёсся в крошечную деревеньку. Memories? Мальчишка вдыхал свежий запах только что скошенной травы, кожей чувствовал горячее дыхание июньского ветерка, пока вдалеке слышался лай соседской собаки — настолько тихий, едва различимый. Кроме него — ни звука. Лишь шелестели кроны деревьев. Голубой небосвод казался настолько высоким, что делал больно глазам. Ветер проносился над ярко зелёной поляной и, слегка ероша карамельные волосы Чонхо, терялся где-то за небольшим домиком, от которого исходил аромат только что испечённых булочек — бабуля на кухне стряпает. Наступил обед. Чхве, практически утыкаясь носом в старенькую и пожелтевшую книгу, прочитывал каждую буковку, будто пробуя на вкус и пугаясь, что может упустить что-то очень важное. Страница за страницей. Он частенько, до наступления обеденного часа, перечитывал столь излюбленную книжку, удобно усаживаясь за высоким деревом, которое так бережно охраняло мальчишку от палящего солнца. Жара стояла несносная. Было нестерпимое желание убежать от неё, спрятаться, например, в речке, но бабуля будет против, мол, водичка лишь к вечеру согреется — простудишься. Пойти против своей любимой старушки он себе позволить не мог, очень любит её. Яркой зеленью переливался лесной покров, с которого несколько дней назад дождь смыл всю летнюю пыль. На голубом небе плыли продолговатые облака. Так высоко. Со всех сторон тянулись небольшие деревья — совсем крохотная деревушка распласталась промеж двух лесов. Что он забыл в этой глуши? Этим вопросом он задаётся несколько раз за день, а он идёт, время никого не щадит. Но он здесь вырос. С бабушкой. Деревушка, в общем-то, казалась очень даже приветливой для человека, ни разу не видавшего большие города. Ему здесь нравится. К городской суматохе он пристрастия не имел. Тишину нарушили шарканье босых ног и шелест травы — едва различимые, но с каждой секундой будто приближающиеся. Так оно и было. Чонхо, отрываясь от книги, быстро оглядел потрёпанного мальчишку с белоснежной шевелюрой, направляющегося прямо к нему. Десятки заколок в волосах позвякивали — такие яркие, самых разных форм, начиная невидимками цвета солнца, заканчивая заколочками в виде бабочек, цветочков и ещё чем-то необычным. Чем именно, Чонхо пока не удалось разгадать. Светлая хлопковая рубашка вымокшей тряпкой свисала с худощавого плеча. Солнце слепило, заставляя мальчиков до боли щурить глаза. Мальчишка ничего не говорит, лишь рядом с Чонхо на корточки присаживается, более вглядываясь в чужое лицо. Вдруг отбирает у Чхве книжку, попутно из карманов светлых шорт вытаскивая карандаш, после начиная что-то царапать на странице книги. Чонхо не против. — Так, что ты тут мне накарябкал, — шепнул Чхве, забирая свою собственность. — Пой-дём-на-реч-ку? — продолжал он, по слогам читая чужую письменность. Мальчишка в ответ быстро-быстро закивал головой. — Ёсан-а, ты же знаешь, что тебе нельзя купаться. В добавок к этому, моя бабуля дальше двора меня не отпустит, говорит, водичка холодная, — блондин в ответ надул губы и отвернулся от Чхве, уже собираясь уходить, но его удерживают за тонкую руку. — Я ждал тебя. Не уходи, пожалуйста… Мальчишка засиял, но его лицо сильно осунулось. Чонхо заметил это, когда Ёсан, повернувшись к нему, весело улыбнулся и вглядывался в глаза. Будто бы искал скользящую по дну воды рыбёшку. Исхудал, но улыбка всё та же. Блондин в очередной раз взял в руки чужую книжку и на пустых местах начинал что-то старательно написывать, закусывая свои потрескавшиеся губы, на которых был косметический блеск (благополучно позаимствовал у матери), что так ярко переливался на солнце. «Будто сижу с перерезанным горлом, — думал Ёсан, тщательно выводя на листе новые буквы. — Он никогда меня не услышит?» Мальчишка суёт в чужие руки исписанную книгу. Чхве начинает вычитывать каждую буковку: — Я размышлял, чего сейчас хочу больше: чая с мятой или же с клубникой. Наверное, всё же с клубникой, она как раз на грядке подоспела, — растягивая по слогам написанное, Чонхо многозначительно засмеялся. Они оба удобно расположились на мягкой траве. Чонхо выгреб из карманов заштопанных штанов разноцветные карамельки. — Я принёс конфеты. Разные конфеты, которые он взял тайком и прятал под подушкой, чтобы сейчас вручить их удивлённому мальчишке. Мятные, малиновые, лимонные, яблочные, обычные карамельки, невероятно кислые и сладкие до скрежета в зубах. Ёсан никогда таких не ел. Он питался только горькими на вкус таблетками. Чхве растерянно улыбнулся. Хоть чему-то полуживой мальчик, перекатывая во рту леденцы, радовался. Блондин долго и искренне удивлялся новым вкусам. Очень сладко, но всё равно горел от счастья. А Чонхо просто горел. От поглощающего и скручивающегося органы внутри чувства привязанности и любви. Он мог наблюдать исподтишка и молиться, чтобы мальчишка не заметил его, ибо если увидит, как рядом взрывается чужое сердце, он исчезнет. Чхве злила чужая ласковая улыбка на изможденном и исхудавшем лице, но более всего злила собственная беспомощность. Ёсан без предупреждения вторгся в его спокойный мир, прочно обосновался в сердце, но теперь неуловимо ускользал, терял себя от неведомой болезни. Он лишь внимательнее прислушивался к дыханию мальчишки, такому слабому и неровному. Ёсан сам прижался к его груди. От него исходил запах молока и шампуня — так славно. Его светлые волосы, аккуратно уложенные часами ранее, на затылке спутались от порывов ветра. Чонхо принялся приводить их в порядок, медленно поглаживая затылочную часть — Ёсан замурчал, то и дело головой тычась в чужую ладонь. — Мягкий ты, — признался Чхве, — и пахнешь очень вкусно. Блондин в ответ лишь хохотнул. По его лицу расползались бесконечные родинки и веснушки. На бледных руках рисовались нежно-розовые царапины — собирал розы. Чуть выше заметные шрамы от болезненных уколов. На некоторых открытых участках кожи, красовались яркие пластыри, на которых так любил рисовать Чхве. После обеда, вытащив свои старенькие велосипеды, юноши отправились в небольшое путешествие по деревушке. Старушка провожала их, снарядив по рюкзакам свежими булочками и клубничным чаем в стеклянной бутылке. — Не стоит тебе, сынок, выходить на солнце. Это лишняя нагрузка на твоё тело, — обращается бабушка к Ёсану, одаривая пунцовые щёки нежными поцелуями. Ёсан в ответ тепло улыбается и поднимает вверх свой жёлтый зонтик, показывая, что он будет в порядке. Осточертело сидеть в четырёх стенах. Они на велосипедах доехали до небольшой речки, где обычно любили купаться. Вода была тёплой, но окунуться юноши не осмелились — Ёсану нельзя, а у Чонхо одному плескаться в воде нет желания. Бродили по пустым уличкам, Ёсан заливался смехом всякий раз, стоило Чхве скорчить смешную рожицу. Иногда он бежал за кошкой, пытаясь её погладить и забывая про свой зонт, который Чонхо молчаливо тащил за собой. Чхве заметно не успевал за мальчишкой, но тот лишь жизнерадостно махал, либо с решительным видом тащил его вперёд. Откуда в столь хрупком теле столько энергии? Ближе к вечеру они каким-то образом забрели на небольшие холмики. Чонхо остановился. Ёсан тоже. Он расположил руки ему на плечи и пристально заглянул в глаза. На веках теплели мамины тени цвета персика, а в глубине его зрачков черная как смоль вязкая жидкость выводила диковинные водовороты. Какое-то время этот мрак заглядывал в Чхве. Затем мальчишка приподнимаясь на носочках, прижался к нему бледной щекой. Сердце на мгновение остановилось. Они оба умолкли, погрузившись в привычное молчание, согревая друг друга безмолвным упоением бившихся в унисон сердец — каждый занят своими, неведомыми другому мыслями. Так странно, отметил Чонхо, глядя из-под опущенных ресниц на юношу, который игрался с его пальцами, дёргая в разные стороны. Всё это время он терзался мыслями, как уберечь мальчишку от тяжести целого мира. Ёсан, уткнувшись в чужое плечо, повернул голову, глядя на Чхве затянутыми дремотой глазами. Тот слабо улыбнулся и зарылся носом в светлые волосы, которые так сильно пахли белым шоколадом и кокосом. Чонхо спросил: — Ты плакал? Юноша медленно моргнул и помотал головой в знак отрицания. Лгать было до странного неприятно. Он в очередной раз вытаскивает из своего небольшого рюкзака блокнотик и принимается что-то карябать, после суёт рядом сидящему в руки. «— Нежный ты. Я-то весь из сухой кожи и костей… И очень слабый. Совсем не ты. Чонхо, я тебе нужен?» — Нужен, — честность, выбранная Чонхо без раздумий. Ёсану больно. Он хотел говорить и спрашивать так многое, что мёртвый захотел бы встать и убежать прочь. Ему панически было жутко, что Чонхо не сможет услышать его голос, который он и сам уже благополучно забывал. Молчать совершенно не хотелось. Нужно многое сказать. Но в этот миг, он прижимался к тёплому телу юноши, и ему нисколько не страшно. Зло и мрак даже не пытаются заманить к себе. Ёсан, обнимавший Чхве за рёбра, был новым человеком — обнаженный, без единой маски. Они удобно расположились на какой-то деревяшке, на холме. Чонхо выгреб из своей сумки булочки, малиновый джем и клубничный чай, а Ёсан достал ложку для джема и кружки, на которые сразу принялся разливать тёплый напиток. Догорал июньский день — солнце постепенно опускалось к горизонту и мягко пригревал тёплыми вечерними лучами, подсвечивая облака на небе снизу розоватым оттенком. Тени становились длиннее, по углам начинали собираться сгустки темноты, а вокруг летал сладкий пар от клубничного чая. — Вкусно? Ёсан, полный восторга, быстро закивал головой, продолжая хрустеть корочкой булочки. Чонхо рассмеялся, подумав: «И как в таком исхудавшем теле столько булочек умещается?». Он искренне рад этому, лишь бы мальчишка хорошо себя чувствовал. Когда на небе появились первые звёздочки — ещё тусклые, страницы блокнота заполнились аккуратными буквами, а бутылочка от клубничного чая окончательно опустела, юноши засобирались домой. Бабуля будет переживать. Осталось ещё кое-что очень важное. — Всегда думай о море, Ёсан-а, тогда, — сипло проговаривал Чхве, опуская ладонь на щёку светловолосого, и поднимал его голову, заставляя посмотреть на себя, — тебе станет легче, ты справишься. Ёсан никогда не видел моря, но сейчас очень хочет на него посмотреть. Вместе с Чонхо, который сейчас осторожно отодвигал пряди светлых волос, заставляя сердце забиться в самом быстром ритме. Мальчишка смотрел в кофейные глаза и не удержавшись, неожиданно для них двоих, зарылся в чужие волосы, принуждая приблизиться, а после трепетно коснулся его губ, таких мягких и нежных. Время стирается, действительность стирается, всё стирается. Чхве на время отстранился, пытаясь переварить в голове ситуацию, а потом снова припадает, пробуя настоящий поцелуй, который на вкус был как мамина единственная помада и стараясь быть нежным к мальчишке, который заметно вздрагивал, когда касался чужого языка. Всё так наивно по-подростковому, но это совсем не имеет значения, ведь в уголках глаз светловолосого собиралась солёная вода — остатки самых искренних чувств. Они не торопились, пытаясь как можно дольше продлить этот момент, задевали кончик чужого носа, но не отстранялись. Ёсан, обняв Чхве за шею, неторопливо ощупывал его лицо губами, вдыхая запах малинового мыла. Чужая ладонь аккуратно легла поверх собственной и мальчишка не решился оттолкнуть столь приятное тепло, необходимое сейчас. Это был их первый поцелуй, и они надеялись, что не последний. Они держали путь домой, всё так же не отпуская тёплые ладони друг друга. Их провожали звёзды и яркая луна. Юноши решили остановиться у старых качель и попрощаться. — Я буду ждать тебя тут в девять утра, — закричал вслед убегающему Ёсану, который в ответ помахал жизнерадостно. Стрелочки на ручных часах медленно достигали десяти. Чхве Чонхо всё ждал, а мальчишка всё не приходил. Ёсан не вставал с кровати более десяти дней. Уже ничего не болело, но обморочная слабость давила на грудь, на озябшие конечности, и тяжело было вздохнуть. За спиной хрипела бабуля: — Не нравится мне о таком сообщать, сынок. Сердце у него не выдержало. Славный был мальчишка, — не уточняла кто именно, прекрасно знала, что внук всё сам поймет. Он понял. Прикрыв глаза, Чхве выдохнул. Юноша совсем забыл: Ёсан отживал свои последние дни и всё ждал момента, чтобы разбиться насмерть. Чонхо глотал слёзы, пока в груди что-то билось неприятно. 21 июня 2009 года Кан Ёсан умер. От остановки сердца. Он навсегда остался в теле шестнадцатилетнего подростка — перешитого, в попытке его заново собрать. Ёсан пытался думать о море. End of memory. С неба сыпятся первые снежинки. На шее Чхве был обмотан грубый шарф, на скорую руку когда-то заштопанный бабушкой. Мороз треплет его за бледные щёки и целует в кончик небольшого носа. Тёмные волосы, в беспорядке разбросанные на макушке, путаются ещё сильнее от порывов ветра и открывают острое лицо мужчины. Таковых пристрастий к головным уборам он не имел. Лес сопел и колыхался. Он застал старый могильный холм на кладбище — земля на нём смерзлась комками. На одном из ветвей яблони были повязаны бантом когда-то разноцветные ленточки, но уже утратившие свой цвет. За деревом валялся жёлтый зонтик — до боли знакомый. Чонхо сидит на проржавленной качели, наблюдая за покидающим его солнцем и слышит скрип соседней, с неё только встали. — Ну, я пошёл. Он впервые слышит его голос. Чхве смотрит на Ёсана, который был в той же светлой хлопковой рубашке, а на его белоснежных волосах красовались яркие заколки. Ему в действительности пора, он слишком долго здесь задержался. — Когда я вижу разноцветные заколки, исписанный блокнот, персиковые тени, то думаю о тебе. И всегда скучаю. Куда ты собираешься, Ёсан-а? — останавливает светловолосого, хотя пора бы уже отпустить. На лице Ёсана появляется улыбка, такая же искренняя и согревающая. Чонхо будет в порядке — считает он. — К морю. Меня ждут. Чхве Чонхо наконец смог отпустить мальчишку, но их молодость осталась в этой крохотной деревушке. Может, они вернутся домой и заново попробуют клубничный чай.