Отдай своё сердце

      Дрожат крылья свободы. Не взмывают в будущее, как того хотели, не режут остроконечными перьями препятствия и не чувствуют на себе испаряющуюся кровь титанов. Остаются дрожать между пальцев, что сжимали эмблему разведкорпуса, и покрываются чёрным обручем от спаенных огнём краёв, чтобы избавиться от махристых ниток.       Сын проститутки из подземного города не должен привязываться к людям. Ценна ли вобще жизнь? О таком даже речи не шло, когда из каждой подворотни находишь полумертвого тощего ребёнка и облепленного мухами женского трупа рядом. Липлющая к рукам вонь человеческой крови — следствие возможности жевать хлеб. Такая реальность душила, заставляя к себе привыкнуть. Мерзопакостная тошнота встревала в глотке, отбивая желание дальше давиться этим нажитым куском еды тем, кто никогда не видел солнца, кто вынужден выживать под землёй, пуская ножи в шеи, воровать и заживо гнить в окружающей реальности. Без света. То не жизнь, — существование.       Однако ненамеренное присоединение к разведчикам открыло солнце. Оно оказалось до боли слепящим. Воздух на самом деле не резал лёгкие, давал вдохнуть полной грудью. Это зовётся свободой?       Непонятно. Кадеты разведкорпуса с утра до ночи ныли о тренировках, блевали от перегрузки, полумертвыми приползали в комнаты, чтобы на следующее утро как верные собаки прижать кулак к сердцу и ждать указаний. Прожужжали уши о своих стремлениях выбраться из запертой клетки стен, клялись отдать свои жизни во имя человеческой вольности. Но Ривай видел страх, прокусанные от неуверенности губы, видел, как душат зелёные накидки. Все хотят вернуться домой к семьям, к тем, ради кого живут. Может, это отличало его от остальных. Остальные вокруг жили.       Аккерман понимал ценность жизней, а потому берег каждую, которую доверили в его руки. Хлестало по внутренностям каждый раз, когда докладывали о павшем разведчике. Хуже, когда их смерти видели собственные глаза. Мёртвых перевалило за десяток, и мириться становится легче. Молча следовать приказам и верить. Верить, что жертвы не были пушечным мясом для достижения цели. Мнимой цели.       Судьба продолжала вставлять штыки в конечности, когда он был назначен командиром отряда. Положили в руки право распоряжаться чужими жизнями. Трупов под ногами стало больше сотни.       В тот день черепица под подошвой грелась лучами, на лбу запеклась кровь, чужая или своя — уже не чувствуется. В руках шприц, как надежда на спасение. Ривай сделал выбор, который доверил ему Эрвин. Позволил главнокомандующему умереть. Был готов всадить иглу ему в затылок, чтобы он продолжил вести вперёд, отдавать приказы, которым слепо следовал Ривай долгие годы. Но спинномозговая жидкость подарила жизнь другому. — Он уже мёртв, — сгорбившись над лицом Эрвина, прошептала Зоэ и закрыла пальцами тому веки. У Ривая дыхание спёрло. Снова потеря.       В карусели бесконечных смертей они с Ханджи остались одни, неся на плечах ту гниль ответственности. Аккерман никогда не годился на роль главнокомандующего, не метил, потому и Эрвин возложил эту ношу на плечи Зоэ. Переложил всё дерьмо на её помешанный на титанах мозг. Теперь её совесть и имя будут пятнаться новыми посмертными документами. Её будут винить родственники убитых.       Отличие состояло в том, что теперь руки приходилось пачкать не только в крови титанов, но и людей.       Тусклый свет от лампы портил ей зрение ещё хуже, когда они до глубокой ночи торчали над планировкой миссий. Пленники из Марлии, титанова прародительница и вбившееся дерьмо в мозг Йегера. Всё терпеть и решать придётся Ханджи. Ривай ненавидит беспорядок, но не берет раздражение, когда в нос ударяет едкая пыль, когда на столе въелось пятно от чая. У них осталась только жизнь, тяготящаяся долгом достичь свободы. Что теперь есть свобода? Ни один разведчик не ответит как раньше. Больше это не избавление от титанической гегемонии, то куда масштабнее, о чем Эрвин Смит даже гадать не посмел бы.       Потом уши прорезает от сдавшегося голоса: — Ривай, думаю, моё время пришло.       Аккерман замирает, исподлобья глядя в линзы и различая отражение надвигающихся 60-метровых титанов. Гигантов, на которых собралась обрушиться Зоэ в одиночку. — Позволь мне уйти.       Из-за интонации Ривай не понимает, просьба это, приказ или вообще вопрос. Оставшиеся одни, они были вынуждены бок о бок следовать пути разведчиков, достигать высот освобождения. Были надеждой друг у друга на лучшее, вытягивали друг друга из лап смерти, накладывая на живую швы. Выживали с безмолвной надеждой на вид мирского света без крови. А затем она просит отпустить, врезаясь взглядом горящих глаз и своим извращенным интересом в облики жирных ублюдков.       И в миг проносятся воспоминания о её бессонных ночах, выговорах и стрессе из-за бремени главнокомандующего. Ривай же видел. Знал, что не так. Не говорил ничего, не помогал, не давал распустить сопли. Ханджи бы этого не одобрила. Разрешила бы себе дать слабину. Наверное, нужно было дать ей высказаться, драть волосы и кричать. Может быть, это бы что-то изменило.       Но он по-человечески трусит сказать что-то лишнее, что поколебит её волю, заставит чувствовать вину ещё больше, чем есть на её плечах.       На счёте их жизней секунды, поэтому он касается кулаком чужой груди и позволяет… — Отдай своё сердце.       Это меньшее, что мог сделать, ответить Ривай, чтобы увидеть на уставшем лице улыбку и расслышать саркастичный смешок: — Никогда не слышала этого от тебя.       Придурковатость в образе Зоэ зачастую бесила. Её несерьёзность и наивность по отношению к титанам брала на смех и беспокойство, когда эта четырехглазая дура влезала чуть ли не в пасть пятнадцатиметровым тварям. Но в этом была вся Ханджи Зоэ. Та простота дружеских стёбов и выбешивающие истории с садистскими наклонностями… Сейчас Ривай теряет. Он видел, как потухало её естество, как давил пост главнокомандующего. Её просьба отпустить значила дать обрести волю, распустить крылья свободы.       Он опускает взгляд в бетон и игнорирует свист выпущенных крюков УПМ, уверенный, что Ханджи счастливо вздыхает и с дрожащими от волнения глазами пялится на толпу гигантов. Не оборачивается, чтобы не сорваться самому. Знакомое чувство продирает в груди. Опустошенность, дающая напомнить, что значит существовать.

***

      Единственное, что осталось в руках, это сотни вырезанных из ткани бело-синих крыльев: сотни вырезанных сердец, отдавших себя свободе. Ривай различает каждую потёртость, каждый кривой шов, наизусть помня имя каждого, кому принадлежат нашивки.       Не хватало лишь сердца, растворившегося в пламени.